Антон Чехов

[@@@]

Большое спасибо, чважаемая tieuboingoan, за Ваши старания!

Благодаря Вам можно с любимого форума совсем никуда не ходить - здесь и картины лучших русских художников, и лучшие произведения русской литературы.
Спасибо!

[tieuboingoan]

VIII

Как-то, вернувшись от Марии Викторовны поздно вечером, я застал у себя
в комнате молодого околоточного в новом мундире; он сидел за моим столом и
перелистывал книгу.
- Наконец-то! - сказал он, вставая и потягиваясь. - Я к вам уже в
третий раз, прихожу. Губернатор приказал, чтобы вы пришли к нему завтра
ровно в девять часов утра. Непременно.
Он взял с меня подписку, что я в точности исполню приказ его
превосходительства, и ушел. Это позднее посещение околоточного и неожиданное
приглашение к губернатору подействовали на меня самым угнетающим образом. У
меня с раннего детства остался страх перед жандармами, полицейскими,
судейскими, и теперь меня томило беспокойство, будто я в самом деле был
виноват в чем-то. И я никак не мог уснуть. Нянька и Прокофий тоже были
взволнованы и не спали. К тому же еще у няньки болело ухо, она стонала и
несколько раз принималась плакать от боли. Услышав, что я не сплю, Прокофий
осторожно вошел ко мне с лампочкой и сел у стола.
- Вам бы перцовки выпить... - сказал он подумав. - В сей юдоли как
выпьешь, оно и ничего. И ежели бы мамаше влить в ухо перцовки, то большая
польза.
В третьем часу он собрался в бойню за мясом. Я знал, что мне уже не
уснуть до утра, и, чтобы как-нибудь скоротать время до девяти часов, я
отправился вместе с ним. Мы шли с фонарем, а его мальчик Николка, лет
тринадцати, с синими пятнами на лице от ознобов, по выражению - совершенный
разбойник, ехал за нами в санях, хриплым голосом понукая лошадь.
- Вас у губернатора, должно, наказывать будут, - говорил мне дорогой
Прокофий. - Есть губернаторская наука, есть архимандритская наука, есть
офицерская наука, есть докторская наука, и для каждого звания есть своя
наука. А вы не держитесь своей науки, и этого вам нельзя дозволить.
Бойня находилась за кладбищем, и раньше я видел ее только издали. Это
были три мрачных сарая, окруженные серым забором, от которых, когда дул с их
стороны ветер, летом в жаркие дни несло удушливою вонью. Теперь, войдя во
двор, в потемках, я не видел сараев; мне все попадались лошади и сани,
пустые и уже нагруженные мясом; ходили люди с фонарями и отвратительно
бранились. Бранились и Прокофий и Николка так же гадко, и в воздухе стоял
непрерывный гул от брани, кашля и лошадиного ржанья.
Пахло трупами и навозом. Таяло, снег уже перемешался с грязью, и мне в
потемках казалось, что я хожу по лужам крови.
Набравши полные сани мяса, мы отправились на рынок в мясную лавку.
Стало светать. Пошли одна за другою кухарки с корзинами и пожилые дамы в
салопах. Прокофий с топором в руке, в белом обрызганном кровью фартуке,
страшно клялся, крестился на церковь, кричал громко на весь рынок, уверяя,
что он отдает мясо по своей цене и даже себе в убыток. Он обвешивал,
обсчитывал, кухарки видели это, но, оглушенные его криком, не протестовали,
а только обзывали его катом. Поднимая и опуская свой страшный топор, он
принимал картинные позы и всякий раз со свирепым выражением издавал звук
"гек!", и я боялся, как бы в самом деле он отрубил кому-нибудь голову или
руку.
Я пробыл в мясной лавке все утро, и когда, наконец, пошел к
губернатору, то от моей шубы пахло мясом и кровью. Душевное состояние у меня
было такое, будто я, по чьему-то приказанию, шел с рогатиной на медведя. Я
помню высокую лестницу с полосатым ковром и молодого чиновника во фраке со
светлыми пуговицами, который молча, двумя руками, указал мне на дверь и
побежал доложить. Я вошел в зал, в котором обстановка была роскошна, но
холодна и безвкусна, и особенно неприятно резали глаза высокие и узкие
зеркала в простенках и ярко-желтые портьеры на окнах; видно было, что
губернаторы менялись, а обстановка оставалась все та же. Молодой чиновник
опять указал мне двумя руками на дверь, и я направился к большому зеленому
столу, за которым стоял военный генерал с Владимиром на шее.
- Господин Полознев, я просил вас явиться, - начал он, держа в руке
какое-то письмо и раскрывая рот широко и кругло, как буква о, - я просил вас
явиться, чтобы объявить вам следующее. Ваш уважаемый батюшка письменно и
устно обращался к губернскому предводителю дворянства, прося его вызвать вас
и поставить вам на вид все несоответствие поведения вашего со званием
дворянина, которое вы имеете честь носить. Его превосходительство Александр
Павлович, справедливо полагая, что поведение ваше может служить соблазном, и
находя, что тут одного убеждения с его стороны было бы недостаточно, а
необходимо серьезное административное вмешательство, представил мне вот в
этом письме свои соображения относительно вас, которые я разделяю.
Он говорил это тихо, почтительно, стоя прямо, точно я был его
начальником, и глядя на меня совсем не строго. Лицо у него было дряблое,
поношенное, все в морщинах, под глазами отвисали мешки, волоса он красил, и
вообще по наружности нельзя было определить, сколько ему лет - сорок или
шестьдесят.
- Надеюсь, - продолжал он, - что вы оцените деликатность почтенного
Александра Павловича, который обратился ко мне не официально, а частным
образом. Я также пригласил вас неофициально и говорю с вами не как
губернатор, а как искренний почитатель вашего родителя. Итак, прошу вас -
или изменить ваше поведение и вернуться к обязанностям, приличным вашему
званию, или же, во избежание соблазна, переселиться в другое место, где вас
не знают и где вы можете заниматься, чем вам угодно. В противном же случае я
должен буду принять крайние меры.
Он с полминуты простоял молча, с открытым ртом, глядя на меня.
- Вы вегетарианец? - спросил он.
- Нет, ваше превосходительство, я ем мясо.
Он сел и потянул к себе какую-то бумагу; я поклонился и вышел.
До обеда уже не стоило идти на работу. Я отправился домой спать, но не
мог уснуть от неприятного, болезненного чувства, навеянного на меня бойней и
разговором с губернатором, и, дождавшись вечера, расстроенный, мрачный,
пошел к Марии Викторовне. Я рассказывал ей о том, как я был у губернатора, а
она смотрела на меня с недоумением, точно не верила, и вдруг захохотала
весело, громко, задорно, как умеют хохотать только добродушные, смешливые
люди.
- Если бы это рассказать в Петербурге! - проговорила она, едва не падая
от смеха и склоняясь к своему столу. - Если бы это рассказать в Петербурге!

[tieuboingoan]

Моя жизнь (1896)

Книга: А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах
Год издания: 1983 г.
Издатель: Наука





Часть 4



IX

Теперь мы виделись уже часто, раза по два в день. Она почти каждый день
после обеда прижала на кладбище и, поджидая меня, читала надписи на крестах
и памятниках; иногда входила в церковь, и, стоя возле меня, смотрела, как я
работаю. Тишина, наивная работа живописцев и позолотчиков, рассудительность
Редьки, и то, что я наружно ничем не отличался от других мастеровых и
работал, как они, в одной жилетке и в опорках, и что мне говорили ты - это
было ново для нее и трогало ее. Однажды при ней живописец, писавший вверху
голубя, крикнул мне:
- Мисаил, дай-ка мне 6елил!
Я отнес ему белил, и, когда потом спускался вниз по жидким подмосткам,
она смотрела на меня, растроганная до слез, и улыбалась.
- Какой вы милый! - сказала она.
У меня с детства осталось в памяти, как у одного из наших богачей
вылетел из клетки зеленый попугай, и как потом эта красивая птица целый
месяц бродила по городу, лениво перелетая из сада в сад, одинокая,
бесприютная. И Мария Викторовна напоминала мне эту птицу.
- Кроме кладбища, мне теперь положительно негде бывать, - говорила она
мне со смехом. - Город прискучил до отвращения. У Ажогиных читают, поют,
сюсюкают, я не переношу их в последнее время; ваша сестра - нелюдимка, m-lle
Благово за что-то ненавидит меня, театра я не люблю. Куда прикажете
деваться?
Когда я бывал у нее, от меня пахло краской и скипидаром, руки мои были
темны - и ей это нравилось; она хотела также, чтобы я приходил к ней не
иначе, как в своем обыкновенном рабочем платье; но в гостиной, это платье
стесняло меня, я конфузился, точно был в мундире, и потому, собираясь к ней,
всякий раз надевал свою новую триковую пару. И это ей не нравилось.
- А вы, сознайтесь, не вполне еще освоились с вашею новою ролью, -
сказала она мне однажды. - Рабочий костюм стесняет вас, вам неловко в нем.
Скажите, не оттого ли это, что в вас нет уверенности и что вы не
удовлетворены? Самый род труда, который вы избрали, эта ваша малярия -
неужели она удовлетворяет вас? - спросила она смеясь. - Я знаю, окраска
делает предметы красивее и прочнее, но ведь эти предметы принадлежат
горожанам, богачам, и в конце концов составляют роскошь. К тому же вы сами
не раз говорили, что каждый должен добывать себе хлеб собственными руками,
между тем вы добываете деньги, а не хлеб. Почему бы не держаться буквального
смысла ваших слов? Нужно добывать именно хлеб, то есть нужно пахать, мять,
косить, молотить или делать что-нибудь такое, что имеет непосредственное
отношение к сельскому хозяйству, например, пасти коров, копать землю, рубить
избы...
Она открыла хорошенький шкал, стоявший около ее письменного стола, и
сказала:
- Все это я вам к тому говорю, что мне хочется посвятить вас в свою
тайну. Voila! Это моя сельскохозяйственная библиотека. Тут и поле, и огород,
и сад, и скотный двор, и пасека. Я читаю с жадностью и уже изучила в теории
все до капельки. Моя мечта, моя сладкая греза: как только наступит март,
уеду в нашу Дубечню. Дивно там, изумительно! Не правда ли? В первый год я
буду приглядываться к делу и привыкать, а на другой год уже сама стану
работать по-настоящему, не щадя, как говорится, живота. Отец обещал подарить
мне Дубечню, и я буду делать в ней все, что захочу.
Раскрасневшись, волнуясь до слез и смеясь, она мечтала вслух о том, как
она будет жить в Дубечне и какая это будет интересная жизнь. А я завидовал
ей. Март был уже близко, дни становились все больше и больше, и в яркие
солнечные полдни капало с крыш и пахло весной; мне самому хотелось в
деревню.
И когда она сказала, что переедет жить в Дубечню, мне живо
представилось, как я останусь в городе один, и я почувствовал, что ревную ее
к шкапу с книгами и к сельскому хозяйству. Я не знал и не любил сельского
хозяйства и хотел было сказать ей, что сельское хозяйство есть рабское
занятие, но вспомнил, что нечто подобное было уже не раз говорено моим
отцом, и промолчал.
Наступил великий пост. Прибыл из Петербурга инженер Виктор Иваныч, о
существовании которого я уже стал забывать. Приехал он неожиданно, не
предупредив даже телеграммой. Когда пришел по обыкновению вечером, он,
умытый, подстриженный, помолодевший лет на десять, ходил по гостиной и
что-то рассказывал; дочь его, стоя на коленях, вынимала из чемоданов
коробки, флаконы, книги и подавала все это лакею Павлу. Увидав инженера, я
невольно сделал шаг назад, а он протянул ко мне обе руки и сказал, улыбаясь,
показывая свои 6елые, крепкие, ямщицкие зубы:
- Вот и он, вот и он! Очень рад видеть вас, господин маляр! Маша все
рассказала, она тут спела вам целый панегирик. Вполне вас понимаю и одобряю!
- продолжал он, беря меня под руку. - Быть порядочным рабочим куда умнее и
честнее, чем изводить казенную бумагу и носить на лбу кокарду. Я сам работал
в Бельгии, вот этими руками, потом ходил два года машинистом...
Он был в коротком пиджаке и по-домашнему в туфлях, ходил, как подагрик,
слегка переваливаясь и потирая руки. Что-то напевая, он тихо мурлыкал и все
пожимался от удовольствия, что, наконец, вернулся домой и принял свой
любимый душ.
- Спора нет, - говорил он мне за ужином, - спора нет, все вы милые,
симпатичные люди, но почему-то, господа, как только вы беретесь за
физический труд или начинаете спасать мужика, то все это у вас в конце
концов сводится к сектантству. Разве вы не сектант? Вот вы не пьете водки.
Что же это, как не сектантство?
Чтобы доставить ему удовольствие, я выпил водки. Выпил и вина. Мы
пробовали сыры, колбасы, паштеты, пикули и всевозможные закуски, которые
привез с собою инженер, и вина, полученные в его отсутствие из-за границы.
Вина были превосходны. Почему-то вина и сигары инженер получал из-за границы
беспошлинно; икру и балыки кто-то присылал ему даром, за квартиру он не
платил, так как хозяин дома поставлял на линию керосин; и вообще на меня он
и его дочь производили такое впечатление, будто все лучшее в мире было к их
услугам и получалось ими совершенно даром.
Я продолжал бывать у них, но уже не так охотно. Инженер стеснял меня, и
в его присутствии я чувствовал себя связанным. Я не выносил его ясных,
невинных глаз, рассуждения его томили меня, были мне противны; томило и
воспоминание о том, что еще так недавно я был подчинен этому сытому,
румяному человеку и что он был со мною немилосердно груб. Правда, он брал
меня за талию, ласково хлопал по плечу, одобрял мою жизнь, но я чувствовал,
что он по-прежнему презирает мое ничтожество и терпит меня только в угоду
своей дочери; и я уже не мог смеяться и говорить, что хочу, и держался
нелюдимом, и все ждал, что, того и гляди, он обзовет меня Пантелеем, как
своего лакея Павла. Как возмущалась моя провинциальная мещанская гордость!
Я, пролетарий, маляр, каждый день хожу к людям богатым, чуждым мне, на
которых весь город смотрит, как на иностранцев, и каждый день пью у них
дорогие вина и ем необыкновенное - с этим не хотела мириться моя совесть!
Идя к ним, я угрюмо избегал встречных и глядел исподлобья, точно в самом
деле был сектантом, а когда уходил от инженера домой, то стыдился своей
сытости.
А главное, я боялся увлечься. Шел ли я по улице, работал ли, говорил ли
с ребятами, я все время думал только о том, как вечером пойду к Марии
Викторовне, и воображал себе ее голос, смех, походку. Собираясь к ней, я
всякий раз долго стоял у няньки перед кривым зеркалом, завязывая себе
галстук, моя триковая пара казалась мне отвратительною, и я страдал и в то
же время презирал себя за то, что я так мелочен. Когда она кричала мне из
другой комнаты, что она не одета, и просила подождать, я слышал, как она
одевалась; это волновало меня, я чувствовал, будто подо мною опускается пол.
А когда я видел на улице, хотя бы издали, женскую фигуру, то непременно
сравнивал; мне казалось тогда, что все наши женщины и девушки вульгарны,
нелепо одеты, не умеют держать себя; и эти сравнения возбуждали во мне
чувство гордости: Мария Викторовна лучше всех! А по ночам я видел ее и себя
во сне.
Как-то за ужином мы .вместе с инженером съели целого омара. Возвращаясь
потом домой, я вспомнил, что инженер за ужином два раза сказал мне
"любезнейший", и я рассудил, что в этом доме ласкают меня, как большого
несчастного пса, отбившегося от своего хозяина, что мною забавляются и,
когда я надоем, меня прогонят, как пса. Мне стало стыдно и больно, больно до
слез, точно меня оскорбили, и я, глядя на небо, дал клятву положить всему
этому конец.
На другой день я не пошел к Должиковым. Поздно вечером, когда было
совсем темно и лил дождь, я прошелся по Большой Дворянской, глядя на окна. У
Ажогиных уже спали, и только в одном из крайних окон светился огонь; это у
себя в комнате старуха Ажогина вышивала при трех свечах, воображая, что
борется с предрассудками. У наших было темно, а в доме напротив, у
Должиковых, окна светились, но ничего нельзя было разглядеть сквозь цветы и
занавески. Я все ходил по улице; холодный мартовский дождь поливал меня. Я
слышал, как мой отец вернулся из клуба; он постучал в ворота, через минуту в
окне показался огонь, н я увидел сестру, которая шла торопливо с лампой и на
ходу одною рукой поправляла свои густые волосы. Потом отец ходил в гостиной
из угла в угол и говорил о чем-то, потирая руки, а сестра сидела в кресле
неподвижно, о чем-то думая, не слушая его.
Но вот они ушли, огонь погас... Я оглянулся на дом инженера - и тут уже
было темно. В темноте, под дождем, я почувствовал себя безнадежно одиноким,
брошенным на произвол судьбы, почувствовал, как в сравнении с этим моим
одиночеством, в сравнении со страданием, настоящим и с тем, которое мне еще
предстояло в жизни, мелки все мои дела, желания и все то, что я до сих пор
думал, говорил. Увы, дела и мысли живых существ далеко не так значительны,
как их скорби! И, не отдавая себе ясно отчета в том, что я делаю, я изо всей
силы дернул за звонок у ворот Должикова, порвал его и побежал по лице, как
мальчишка, испытывая страх и думая, что сейчас непременно выйдут и узнают
меня. Когда я остановился в конце улицы, чтобы перевести дух, слышно было
только, как шумел дождь да как где-то далеко по чугунной доске стучал
сторож.
Я целую неделю не ходил к Должиковым. Триковая пара была продана.
Малярной работы не было, я опять жил впроголодь, добывая себе по
десять-двадцать копеек в день, где придется, тяжелою, неприятною работой.
Болтаясь по колена в холодной грязи, надсаживая грудь, я хотел заглушить
воспоминания и точно мстил себе за все те сыры и консервы, которыми меня
угощали у инженера; но все же, едва я ложился в постель, голодный и мокрый,
как мое грешное воображение тотчас же начинало рисовать мне чудные,
обольстительные картины, и я с изумлением сознавался себе, что я люблю,
страстно люблю, и засыпал крепко и здорово, чувствуя, что от этой каторжной
жизни мое тело становится только сильнее и моложе.
В один из вечеров некстати пошел снег и подуло с севера, точно опять
наступала зима. Вернувшись с работы в этот вечер, я застал в своей комнате
Марию Викторовну. Она сидела в шубке, держа обе руки в муфте.
- Отчего вы не бываете у меня? - спросила она, поднимая свои умные,
ясные глаза, а я сильно смутился от радости и стоял перед ней навытяжку, как
перед отцом, когда тот собирался бить меня; она смотрела мне в лицо, и по
глазам ее было видно, что она понимает, почему я смущен.
- Отчего вы не бываете у меня? - повторила она. - Если вы не хотите
бывать, то вот я сама пришла.
Она встала и близко подошла ко мне.
- Не покидайте меня, - сказала она, и глаза ее наполнились слезами. - Я
одна, я совершенно одна!
Она заплакала и проговорила, закрывая лицо муфтой:
- Одна! Мне тяжело жить, очень тяжело, и на всем свете нет у меня
никого, кроме вас. Не покидайте меня!
Ища платка, чтобы утереть слезы, она улыбнулась; мы молчали некоторое
время, потом я обнял ее и поцеловал, при этом оцарапал себе щеку до крови
булавкой, которою была приколота ее шапка.
И мы стали говорить так, как будто были близки друг другу уже
давно-давно...

X

Дня через два она послала меня в Дубечню, и я был несказанно рад этому.
Когда я шел на вокзал и потом сидел в вагоне, то смеялся без причины, и на
меня смотрели, как на пьяного. Шел снег, и был мороз по утрам, но дороги уже
потемнели, и над ними, каркая, носились грачи.
Сначала я предполагал устроить помещение для нас обоих, для меня и
Маши, в боковом флигеле, против флигеля госпожи Чепраковой, но в нем, как
оказалось, издавна жили голуби и утки и очистить его было невозможно без
того, чтобы не разрушить множества гнезд. Пришлось волей-неволей
отправляться в неуютные комнаты большого дома с жалюзи. Мужики называли этот
дом палатами; в нем было больше двадцати комнат, а мебели только одно
фортепиано да детское креслице, лежавшее на чердаке, и если бы Маша привезла
из города всю свою мебель, то и тогда все-таки нам не удалось бы устранить
этого впечатления угрюмой пустоты и холода. Я выбрал три небольших комнаты с
окнами в сад и с раннего утра до ночи убирал их, вставляя новые стекла,
оклеивая обоями, заделывая в полу щели и дыры. Это был легкий, приятный
труд. То и дело я бегал к реке взглянуть, не идет ли лед; все мне чудилось,
что прилетели скворцы. А ночью, думая о Маше, я с невыразимо сладким
чувством, с захватывающею радостью прислушивался к тому, как шумели крысы и
как над потолком гудел и стучал ветер; казалось, что на чердаке кашлял
старый домовой.
Снег был глубокий; его много еще подвалило в конце марта, но он растаял
быстро, как по волшебству, вешние воды прошли буйно, так что в начале апреля
уже шумели скворцы и летели в саду желтые бабочки. Была чудесная погода. Я
каждый день перед вечером ходил к городу встречать Машу, и что это было за
наслаждение ступать босыми ногами по просыхающей, еще мягкой дороге! На
полпути я садился и смотрел на город, не решаясь подойти к нему близко. Вид
его смущал меня. Я все думал: как отнесутся ко мне мои знакомые, узнав о
моей любви? Что скажет отец? Особенно же смущала меня мысль, что жизнь моя
осложнилась и что я совсем потерял способность управлять ею, и она, точно
воздушный шар, уносила меня бог знает куда. Я уже не думал о том, как мне
добыть себе пропитание, как жить, а думал - право, не помню о чем.
Маша приезжала в коляске; я садился к ней, и мы ехали вместе в Дубечню,
веселые, свободные. Или, дождавшись захода солнца, я возвращался домой
недовольный, скучный, недоумевая, отчего не приехала Маша, а у ворот усадьбы
или в саду меня встречало неожиданно милое привидение - она! Оказывалось,
что она приехала по железной дороге и со станции пришла пешком. Какое это
было торжество! В простеньком шерстяном платье, в косыночке, со скромным
зонтиком, но затянутая, стройная, в дорогих заграничных ботинках - это была
талантливая актриса, игравшая мещаночку. Мы осматривали наше хозяйство и
решали, где будет чья комната, где у нас будут аллеи, огород, пасека. У нас
уже были куры, утки и гуси, которых мы любили за то, что они были наши. У
нас уже были приготовлены для посева овес, клевер, тимошка, греча и
огородные семена, и мы всякий раз осматривали все это и обсуждали подолгу,
какой может быть урожай, и все, что говорила мне Маша, казалось мне
необыкновенно умным и прекрасным. Это было самое счастливое время моей
жизни.
Вскоре после фоминой недели мы венчались в нашей приходской церкви, в
селе Куриловке, в трех верстах от Дубечни. Маша хотела, чтобы все устроилось
скромно; по ее желанию, шаферами у нас были крестьянские парни, пел один
дьячок, и возвращались мы из церкви на небольшом тряском тарантасе, и она
сама правила. Из городских гостей у нас была только моя сестра Клеопатра,
которой дня за три до свадьбы Маша послала записку. Сестра была в белом
платке и в перчатках. Во время венчания она тихо плакала от умиления и
радости, выражение лица у нее было материнское, бесконечно доброе. Она
опьянела от нашего счастья и улыбалась, будто вдыхала в себя сладкий чад, и,
глядя на нее во время нашего венчания, я понял, что для нее на свете нет
ничего выше любви, земной любви, и что она мечтает о ней тайно, робко, на
постоянно и страстно. Она обнимала и целовала Машу и не зная, как выразить
свой восторг, говорила ей про меня:
- Он добрый! Он очень добрый!
Перед тем, как уехать от нас, она переоделась в свое обыкновенное
платье и повела меня в сад, чтобы поговорить со мною наедине.
- Отец очень огорчен, что ты ничего не написал ему, - сказала она, -
нужно было попросить у него благословения. Но в сущности он очень доволен.
Он говорит, что эта женитьба поднимет тебя в глазах всего общества и что под
влиянием Марии Викторовны ты станешь серьезнее относиться к жизни. Мы по
вечерам теперь говорим только о тебе, и вчера он даже выразился так: "наш
Мисаил". Это меня порадовало. По-видимому, он что-то задумал, и мне кажется,
он хочет показать тебе пример великодушия и первый заговорит о примирении.
Очень возможно, что на днях он приедет сюда к вам.
Она несколько раз торопливо перекрестила меня и сказала:
- Ну, бог с тобою, будь счастлив. Анюта Благово очень умная девушка,
она говорит про твою женитьбу, что это бог посылает тебе новое испытание.
Что ж? В семейной жизни не одни радости, но и страдания. Без этого нельзя.
Провожая ее, я и Маша прошли пешком версты три; потом, возвращаясь, мы
шли тихо и молча, точно отдыхали. Маша держала меня за руку, на душе было
легко и уже не хотелось говорить о любви; после венчания мы стали друг другу
еще ближе и родней, и нам казалось, что уже ничто не может разлучить нас.
- Твоя сестра - симпатичное существо, - сказала Маша, - но похоже,
будто ее долго мучили. Должно быть, твой отец ужасный человек.
Я стал рассказывать ей, как воспитывали меня и сестру и как в самом
деле было мучительно и бестолково наше детство. Узнав, что еще так недавно
меня бил отец, она вздрогнула и прижалась ко мне.
- Не рассказывай больше, - проговорила она. - Это страшно.
Теперь уже она не расставалась со мною. Мы жили в большом доме, в трех
комнатах, и по вечерам крепко запирали дверь, которая вела в пустую часть
дома, точно там жил кто-то, кого мы не знали и боялись. Я точно там жил
кто-то кого мы не знали я боялись. Я вставал рано, с рассветом, и тотчас же
принимался за какую-нибудь работу. Я починял телеги, проводил в саду
дорожки, копал гряды, красил крышу на доме. Когда пришло время сеять овес, я
пробовал двоить, скородить, сеять, и делал все это добросовестно, не
отставая от работника; я утомлялся, от дождя и от резкого холодного ветра у
меня подолгу горели лицо и ноги, по ночам снилась мне вспаханная земля. Но
полевые работы не привлекали меня. Я не знал сельского хозяйства и не любил
его; это, быть может, оттого. что предки мои не были земледельцами и в жилах
моих текла чисто городская кровь. Природу я любил нежно, любил и поле, и
луга, и огороды, но мужик, поднимающий сохой землю, понукающий свою жалкую
лошадь, оборванный, мокрый, с вытянутою шеей, был для меня выражением
грубой, дикой, некрасивой силы, и, глядя на его неуклюжие движения, я всякий
раз невольно начинал думать о давно прошедшей, легендарной жизни, когда люди
не знали еще употребления огня. Суровый бык, ходивший с крестьянским стадом,
и лошади, когда, они, стуча копытами, носились по деревне, наводили на меня
страх, и все мало-мальски крупное, сильное и сердитое, был ли то баран с
рогами, гусак или цепная собака, представлялось мне выражением все той же
грубой, дикой силы. Это предубеждение особенно сильно говорило во мне в
дурную погоду, когда над черным вспаханным полем нависали тяжелые облака.
Главное же, когда я пахал или сеял, а двое-трое стояли и смотрели, как я это
делаю, то у меня не было сознания неизбежности и обязательности этого труда,
и мне казалось, что я забавляюсь. И я предпочитал делать что-нибудь во
дворе, и ничто мне так не нравилось, как красить крышу.
Я ходил через сад и через луг на нашу мельницу. Ее арендовал Степан,
куриловский мужик, красивый. смуглый, с густою черною бородой, на вид -
силач. Мельничного дела он не любил и считал его скучным и невыгодным, а жил
на мельнице только для того, чтобы не жить дома. Он был шорник, и около него
всегда приятно пахло смолой и кожей. Разговаривать он не любил, был вял,
неподвижен, и все напевал "у-лю-люлю", сидя на берегу или на пороге. К нему
приходили иногда из Куриловки его жена и теща, обе белолицые, томные,
кроткие; они низко кланялись ему и называли его "вы, Степан Петрович". А он,
не ответив на их поклон ни движением, ни словом, садился в стороне на берегу
и напевал тихо: "у-лю-лю-лю". Проходил в молчании час-другой. Теща и жена,
пошептавшись, вставали и некоторое время глядели на него, ожидая, что он
оглянется, потом низко кланялись и говорили сладкими, певучими голосами:
- Прощайте, Степан Петрович!
И уходили. После того, убирая оставленный ими узел с баранками или
рубаху, Степан вздыхал и говорил, мигнув в их сторону:
- Женский пол!
Мельница в два постава работала днем и ночью. Я помогал Степану, это
мне нравилось, и когда он уходил куда-нибудь, я охотно оставался вместо
него.

[tieuboingoan]

Моя жизнь (1896)

Книга: А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах
Год издания: 1983 г.
Издатель: Наука


Часть 5


XI

После теплой, ясной погоды наступила распутица; весь май шли дожди,
было холодно. Шум мельничных колес и дождя располагал к лени и ко сну.
Дрожал пол, пахло мукой, и это тоже нагоняло дремоту. Жена в коротком
полушубке, в высоких, мужских калошах, показывалась раза два в день и
говорила всегда одно и то же :
- И это называется летом! Хуже, чем в октябре!
Вместе мы пили чай, варили кашу или по целым часам сидели молча,
ожидая, не утихнет ли дождь. Раз, когда Степан ушел куда-то на ярмарку. Маша
пробыла на мельнице всю ночь. Когда мы встали, то нельзя было понять,
который час, так как дождевые облака заволокли все небо; только пели сонные
петухи в Дубечне и кричали дергачи на лугу; было еще очень, очень рано... Мы
с женой спустились к плесу и вытащили вершу, которую накануне при нас
забросил Степан. В ней бился один большой окунь и, задирая вверх клешню,
топорщился рак.
- Выпусти их, - сказала Маша. - Пусть и они будут счастливы.
Оттого, что мы встали очень рано и потом ничего не делали, этот день
казался очень длинным, самым длинным в моей жизни. Перед вечером вернулся
Степан, и я пошел домой, в усадьбу.
- Сегодня приезжал твой отец, - сказала мне Маша.
- Где же он? - спросил я.
- Уехал. Я его не приняла.
Видя, что я стою и молчу, что мне жаль моего отца, она сказала:
- Надо быть последовательным. Я не приняла и велела передать ему, чтобы
он уже больше не беспокоился и не приезжал к нам.
Через минуту я уже был за воротами и шел в город, чтобы объясниться с
отцом. Было грязно, скользко, холодно. В первый раз после свадьбы мне стало
грустно, и в мозгу моем, утомленном этим длинным серым днем, промелькнула
мысль, что, быть может, я живу не так, как надо. Я утомился, мало-помалу
мною овладели слабодушие, лень, не хотелось двигаться, соображать, и, пройдя
немного, я махнул рукой и вернулся назад.
Среди двора стоял инженер в кожаном пальто с капюшоном и говорил
громко:
- Где мебель? Была прекрасная мебель в стиле empire, были картины, были
вазы, а теперь хоть шаром покати! Я покупал имение с мебелью, черт бы ее
драл!
Около него стоял и мял в руках свою шапку генеральшин работник Моисей,
парень лет двадцати пяти, худой, рябоватый, с маленькими наглыми глазами;
одна щека у него была больше другой, точно он отлежал ее.
- Вы, ваше высокоблагородие, изволили покупать без мебели, -
нерешительно проговорил он. - Я помню-с.
- Замолчать - крикнул инженер, побагровел, затрясся, и эхо в саду
громко повторило его крик.

XII

Когда я делал что-нибудь в саду или на Дворе, то Моисей стоял возле и,
заложив руки назад, лениво и нагло глядел на меня своими маленькими
глазками. И это до такой степени раздражало меня, что я бросал работу и
уходил.
От Степана мы узнали, что этот Моисей был любовником у генеральши. Я
заметил, что когда к ней приходили за деньгами, то сначала обращались к
Моисею, и раз я видел, как какой-то мужик, весь черный, должно быть
угольщик, кланялся ему в ноги; иногда, пошептавшись, он выдавал деньги сам,
не докладывая барыне, из чего я заключил, что при случае он оперировал
самостоятельно, за свой счет.
Он стрелял у нас в саду под окнами, таскал из нашего погреба съестное,
брал, не спросясь, лошадей, а мы возмущались, переставали верить, что
Дубечня наша, и Маша говорила, бледнея;
- Неужели мы должны жить с этими гадами еще полтора года?
Сын генеральши, Иван Чепраков, служил кондуктором на нашей дороге. За
зиму он сильно похудел и ослабел, так что уже пьянел с одной рюмки и зябнул
в тени. Кондукторское платье он носил с отвращением и стыдился его, но свое
место считал выгодным, так как мог красть свечи и продавать их. Мое новое
положение возбуждало в нем смешанное чувство удивления, зависти и смутной
надежды, что и с ним может случиться что-нибудь подобное. Он провожал Машу
восхищенными глазами, спрашивал, что я теперь ем за обедом, и на его тощем,
некрасивом лице появлялось грустное и сладкое выражение, и он шевелил
пальцами, точно осязал мое счастье.
- Послушай, маленькая польза, - говорил он суетливо, каждую минуту
закуривая; там, где он стоял, было всегда насорено, так как на одну папиросу
он тратил десятки спичек. - Послушай, жизнь у меня теперь подлейшая.
Главное, всякий прапорщик может кричать: "Ты кондуктор! ты!" Понаслушался я,
брат, в вагонах всякой всячины и, знаешь, понял: скверная жизнь! Погубила
меня мать! Мне в вагоне один доктор сказал: если родители развратные, то
дети у них выходят пьяницы или преступники. Вот оно что!
Раз он пришел во двор, шатаясь. Глаза у него бессмысленно блуждали,
дыхание было тяжелое; он смеялся, плакал и говорил что-то, как в горячечном
бреду, и в его спутанной речи были понятны для меня только слова: "Моя мать!
Где моя мать?", которые произносил он с плачем, как ребенок, потерявший в
толпе свою мать. Я увел его к себе в сад и уложил там под деревом, и потом
весь день и всю ночь я и Маша по очереди сидели возле него. Ему было
нехорошо, а Маша с омерзением глядела в его бледное, мокрое лицо и говорила:
- Неужели эти гады проживут в нашем дворе еще полтора года? Это ужасно!
Это ужасно!
А сколько огорчений причиняли нам крестьяне! Сколько тяжелых
разочарований на первых же порах, в весенние месяцы, когда так хотелось быть
счастливым! Моя жена строила школу. Я начертил план школы на шестьдесят
мальчиков, и земская управа одобрила его, но посоветовала строить школу в
Куриловке, в большом селе, которое было всего в трех верстах от нас; кстати
же куриловская школа, в которой учились дети из четырех деревень, в том
числе из нашей Дубечни, была стара и тесна, и по гнилому полу уже ходили с
опаской. В конце марта Машу, по ее желанию, назначили попечительницей
куриловской школы, а в начале апреля мы три раза собирали сход и убеждали
крестьян, что их школа тесна и стара и что необходимо строить новую.
Приезжали член земской управы и инспектор народных училищ и тоже убеждали.
После каждого схода нас окружали и просили на ведро водки; нам было жарко в
толпе, мы скоро утомлялись и возвращались домой недовольные и немного
сконфуженные. В конце концов мужики отвели под школу землю и обязались
доставить из города на своих лошадях весь строительный материал. И как
только управились с яровыми, в первое же воскресенье из Куриловки и Дубечни
пошли подводы за кирпичом для фундамента. Выехали чуть свет на заре, а
возвратились поздно вечером; мужики были пьяны и говорили, что замучились.
Как нарочно, дожди и холод продолжались весь май. Дорога испортилась,
стало грязно. Подводы, возвращаясь из города, заезжали обыкновенно к нам во
двор - и какой это был ужас! Вот в воротах показывается лошадь, расставив
передние ноги, пузатая; она, прежде чем въехать во двор, кланяется; вползает
на роспусках двенадцатиаршинное бревно, мокрое, осклизлое на вид, возле
него, запахнувшись от дождя, не глядя под ноги, не обходя луж, шагает мужик
с полой, заткнутою за пояс. Показывается другая подвода - с тесом, потом
третья с бревном, четвертая... и место перед домом мало-помалу запруживается
лошадьми, бревнами, досками. Мужики и бабы с окутанными головами и с
подтыканными платьями, озлобленно глядя на наши окна, шумят, требуют, чтобы
к ним вышла барыня; слышны грубые ругательства. А в стороне стоит Моисей, и
нам кажется, что он наслаждается нашим позором.
- Не станем больше возить! - кричат мужики. - Замучились! Пошла бы сама
и возила!
Маша, бледная, оторопев, думая, что сейчас к ней ворвутся в дом,
высылает на полведра; после этого шум стихает, и длинные бревна одно за
другим ползут обратно со двора.
Когда я собирался на постройку, жена волновалась и говорила:
- Мужики злятся. Как бы они тебе не сделали чего-нибудь. Нет, погоди, и
я с тобой поеду.
Мы уезжали в Куриловку вместе, и там плотники просили у нас на чай.
Сруб уже был готов, пора уже было класть фундамент, но не приходили
каменщики; происходила задержка, и плотники роптали. А когда, наконец,
пришли каменщики, то оказалось, что нет песку: как-то упустили из виду, что
он нужен. Пользуясь нашим безвыходным положением, мужики запросили по
тридцати копеек за воз, хотя от постройки до реки, где брали песок, не было
и четверти версты, а всех возов понадобилось более пятисот. Конца не было
недоразумениям, брани и попрошайству, жена возмущалась, а
подрядчик-каменщик, Тит Петров, семидесятилетний старик, брал ее за руку и
говорил:
- Гляди ты сюда! Гляди ты сюда! Привези ты мне только песку, пригоню
тебе сразу десять человек, и в два дня будет готово. Гляди ты сюда!
Но привезли песок, прошло и два, и четыре дня, и неделя, а на месте
будущего фундамента все еще зияла канава.
- Этак с ума сойдешь! - волновалась жена. - Что за народ! Что за народ!
Во время этих неурядиц к нам приезжал инженер Виктор Иваныч. Он
привозил с собою кульки с винами и закусками, долго ел и потом ложился спать
на террасе и храпел так, что работники покачивали головами и говорили:
- Одначе!
Маша бывала не рада его приезду, не верила ему и в то же время
советовалась с ним; когда он, выспавшись после обеда и вставши не в духе,
дурно отзывался о нашем хозяйстве или выражал сожаление, что купил Дубечню,
которая принесла ему уже столько убытков, то на лице у бедной Маши
выражалась тоска; она жаловалась ему, он зевал и говорил, что мужиков надо
драть.
Нашу женитьбу и нашу жизнь он называл комедией, говорил, что это
каприз, баловство.
- С нею уже бывало нечто подобное, - рассказывал он мне про Машу. - Она
раз вообразила себя оперною певицей и ушла от маня; я искал ее два месяца и,
любезнейший, на одни телеграммы истратил тысячу рублей.
Он уже не называл меня ни сектантом, ни господином маляром и не
относился с одобрением к моей рабочей жизни, как раньше, а говорил:
- Вы - странный человек! Вы - ненормальный человека Не смею
предсказывать, но вы дурно кончите-с!
А Маша плохо спала по ночам и все думала о чем-то, сидя у окна нашей
спальни. Не было уже смеха за ужином, ни милых гримас. Я страдал, и когда
шел дождь, то каждая капля его врезывалась в мое сердце, как дробь, и я
готов был пасть перед Машей на колени и извиняться за погоду. Когда во дворе
шумели мужики, то я тоже чувствовал себя виноватым. По целым часам я
просиживал на одном месте, думая только о том, какой великолепный человек
Маша, какой это чудесный человек. Я страстно любил ее, и меня восхищало все,
что она делала, все, что говорила. У нее была склонность к тихим кабинетным
занятиям, она любила читать подолгу, изучать что-нибудь; она, знавшая
хозяйство только по книгам, удивляла всех нас своими познаниями, и советы,
какие она давала, все пригодились, и ни один из них не пропал в хозяйстве
даром. И при всем том сколько благородства, вкуса и благодушия, того самою
благодушия, какое бывает только у прекрасно воспитанных людей!
Для этой женщины со здоровым, положительным умом беспорядочная
обстановка с мелкими заботами и дрязгами, в которой мы теперь жили, была
мучительна; я это видел и сам не мог слать по ночам, голова моя работала, и
слезы подступали к горлу. Я метался, не зная, что делать.
Я скакал в город и привозил Маше книги, газеты, конфекты, цветы, я
вместе со Степаном ловил рыбу, по целым часам бродя по шею в холодной воде
под дождем, чтобы поймать налима и разнообразить наш стол, я униженно просил
мужиков не шуметь, поил их водкой, подкупал, давал им разные обещания. И
сколько я еще делал глупостей!
Дожди, наконец, перестали, земля высохла. Встанешь утром, часа в
четыре, выйдешь в сад, - роса блестит на цветах, шумят птицы и насекомые, на
небе ни одного облачка; и сад, и луг, и река так прекрасны, но воспоминания
о мужиках, о подводах, об инженере! Я и Маша вместе уезжали на беговых
дрожках в поле взглянуть на овес. Она правила, я сидел сзади; плечи у нее
были приподняты, и ветер играл ее волосами.
- Права держи! - кричала она встречным.
- Ты похожа на ямщика, - сказал я ей как-то.
- А может быть! Ведь мой дед, отец инженера, был ямщик. Ты не знал
этого? - спросила она, обернувшись ко мне, и тотчас же представила, как
кричат и как поют ямщики.
"И слава богу! - думал я, слушая ее. - Слава богу!"
И опять воспоминания о мужиках, о подводах, об инженере...

XIII

Приехал на велосипеде доктор Благово. Стала часто бывать сестра. Опять
разговоры о физическом труде, о прогрессе, о таинственном иксе, ожидающем
человечество в отдаленном будущем. Доктор не любил нашего хозяйства, потому
что оно мешало нам спорить, и говорил, что пахать, косить, пасти телят
недостойно свободного человека и что все эти грубые виды борьбы за
существование люди со временем возложат на животных и на машины, а сами
будут заниматься исключительно научными исследованиями. А сестра все просила
отпустить ее пораньше домой, и если оставалась до позднего вечера или
ночевать, то волнениям не было конца.
- Боже мой, какой вы еще ребенок! - говорила с упреком Маша. - Это даже
смешно, наконец.
- Да, смешно, - соглашалась сестра, - я сознаю, что это смешно; но что
делать, если я не в силах побороть себя? Мне все кажется, что я поступаю
дурно.
Во время сенокоса у меня с непривычки болело все тело; сидя вечером на
террасе со своими и разговаривая, я вдруг засыпал, и надо мною громко
смеялись. Меня будили и усаживали за стол ужинать, меня одолевала дремота, и
я, как в забытый, видел огни, лица, тарелки, слышал голоса и не понимал их.
А вставши рано утром, тотчас же брался за косу или уходил на постройку и
работал весь день.
Оставаясь в праздники дома, я замечал, что жена и сестра скрывают от
меня что-то и даже как будто избегают меня. Жена была нежна со мною
по-прежнему, но были у нее какие-то свои мысли, которых она не сообщала мне.
Было несомненно, что раздражение ее против крестьян росло, жизнь для нее
становилась все тяжелее, а между тем она уже не жаловалась мне. С доктором
теперь она говорила охотнее, чем со мною, и я не понимал, отчего это так.
В нашей губернии был обычай: во время сенокоса и уборки хлеба по
вечерам на барский двор приходили рабочие и их угощали водкой, даже молодые
девушки выпивали по стакану. Мы не держались этого; косари и бабы стояли у
нас на дворе до позднего вечера, ожидая водки, и потом уходили с бранью. А
Маша в это время сурово хмурилась и молчала или же говорила доктору с
раздражением, вполголоса:
- Дикари! Печенеги!
В деревне новичков встречают неприветливо, почти враждебно, как в
школе. Так встретили и нас. В первое время на нас смотрели, как на людей
глупых и простоватых, которые купили себе имение только потому, что некуда
девать денег. Над нами смеялись. В нашем лесу и даже в саду мужики пасли
свой скот, угоняли к себе в деревню наших коров и лошадей и потом приходили
требовать за потраву. Приходили целыми обществами к нам во двор и шумно
заявляли, будто мы, когда косили, захватили край какой-нибудь не
принадлежащей нам Бышеевки или Семенихи; а так как мы еще не знали точно
границ нашей земли, то верили на слово и платили штраф; потом же
оказывалось, что косили мы правильно. В нашем лесу драли липки. Один
дубеченский мужик, кулак, торговавший водкой без патента, подкупал наших
работников и вместе с ними обманывал нас самым предательским образом: новые
колеса на телегах заменял старыми, брал наши пахотные хомуты и продавал их
нам же и т. п. Но обиднее всего было то, что происходило в Куриловке на
постройке; там бабы по ночам крали тес, кирпич, изразцы, железо; староста с
понятыми делал у них обыск, сход штрафовал каждую на два рубля, и потом эти
штрафные деньги пропивались всем миром.
Когда Маша узнавала об этом, то с негодованием говорила доктору или
моей сестре:
- Какие животные! Это ужас! ужас!
И я слышал не раз, как она выражала сожаление, что затеяла строить
школу.
- Поймите, - убеждал ее доктор, - поймите, что если вы строите эту
школу и вообще делаете добро, то не для мужиков, а во имя культуры, во имя
будущего. И чем эти мужики хуже, тем больше поводов строить школу. Поймите!
В голосе его, однако, слышалась неуверенность, и мне казалось, что он
вместе с Машей ненавидел мужиков.
Маша часто уходила на мельницу и брала с собою сестру, и обе, смеясь,
говорили, что они идут посмотреть на Степана, какой он красивый. Степан, как
оказалось, был медлителен и неразговорчив только с мужчинами, в женском же
обществе держал себя развязно и говорил без умолку. Раз, придя на реку
купаться, я невольно подслушал разговор. Маша и Клеопатра, обе в белых
платьях, сидели на берегу под ивой, в широкой тени, а Степан стоял возле,
заложив руки назад, и говорил:
- Нешто мужики - люди? Не люди, а, извините, зверье, шарлатаны. Какая у
мужика жизнь? Только есть да пить, харчи бы подешевле, да в трактире горло
драть без ума; и ни тебе разговоров хороших, ни обращения, ни формальности,
а так - невежа! И сам в грязи, и жена в грязи, и дети в грязи, в чем был, о
том и лег, картошку из щей тащит прямо пальцами, квас пьет с тараканом, -
хоть бы подул!
- Бедность ведь! - вступилась сестра.
- Какая бедность! Оно точно, нужда, да ведь нужда нужде рознь,
сударыня. Вот ежели человек в остроге сидит, или, скажем, слепой, или без
ног, то это, действительно, не дай бог никому, а ежели он на воле, при своем
уме, глаза и руки у него есть, сила есть, бог есть, то чего ему еще?
Баловство, сударыня, невежество, а не бедность. Ежели вот вы, положим,
хорошие господа, по образованию вашему, из милости пожелаете оказать ему
способие, то он ваши деньги пропьет по своей подлости или, того хуже, сам
откроет питейное заведение и на ваши деньги начнет народ грабить. Вы
изволите говорить - бедность. А разве богатый мужик живет лучше? Тоже,
извините, как свинья. Грубиян, горлан, дубина, идет поперек себя толще,
морда пухлая, красная - так бы, кажется, размахнулся и ляпнул его, подлеца.
Вот Ларион дубеченский тоже богатый, а небось лубки в вашем лесу дерет не
хуже бедного; и сам ругатель, и дети ругатели, а как выпьет лишнее, чкнется
носом в лужу и спит. Все они, сударыня, не стоющие. Поживешь с ними в
деревне, так словно в аду. Навязла она у меня в зубах, деревня-то эта, и
благодарю господа, царя небесного, и сыт я, и одет, отслужил в драгунах свой
срок, отходил старостой три года, и вольный я казак теперь: где хочу, там и
живу. В деревне жить не желаю, и никто не имеет права меня заставить.
Говорят, жена. Ты, говорят, обязан в избе с женой жить. А почему такое? Я к
ней не нанимался.
- Скажите, Степан, вы женились по любви? - спросила Маша.
- Какая у нас в деревне любовь? - ответил Степан и усмехнулся. -
Собственно, сударыня, ежели вам угодно знать, я женат во второй раз. Я сам
не куриловский, а из Залегоща, а в Куриловку меня потом в зятья взяли.
Значит, родитель не пожелал делить нас промежду себе - нас всех пять
братьев, я поклонился и был таков, пошел в чужую деревню, в зятья. А первая
моя жена померла в молодых летах.
- Отчего?
- От глупости. Плачет, бывало, все плачет и плачет без толку, да так и
зачахла. Какие-то все травки пила, чтобы покрасиветь, да, должно, повредила
внутренность. А вторая моя жена, куриловская - что в ней? Деревенская баба,
мужичка, и больше ничего. Когда ее за меня сватали, мне поманилось: думаю,
молодая, белая из себя, чисто живут. Мать у ней словно бы хлыстовка и кофей
пьет, а главное, значит, чисто живут. Стало быть, женился, а на другой день
сели обедать, приказал я теще ложку подать, а она подает ложку и, гляжу,
пальцем ее вытерла. Вот тебе на, думаю, хороша у вас чистота. Пожил с ними
год и ушел. Мне, может, на городской бы жениться, - продолжал он помолчав. -
Говорят, жена мужу помощница. Для чего мне помощница, я и сам себе помогу, а
ты лучше со мной поговори, да не так, чтобы все те-те-те-те, а обстоятельно,
чувствительно. Без хорошего разговора - что за жизнь!
Степан вдруг замолчал, и тотчас же послышалось его скучное, монотонное
"у-лю-лю-лю". Это значило, что он увидел меня.
Маша бывала часто на мельнице и в беседах со Степаном, очевидно,
находила удовольствие; Степан так искренно и убежденно бранил мужиков - и ее
тянуло к нему. Когда она возвращалась с мельницы, то всякий раз
мужик-дурачок, который стерег сад, кричал на нее:
- Девка Палашка! Здорово, девка Палашка! - И лаял на нее по-собачьи: -
Гав! гав!
А она останавливалась и смотрела на него со вниманием, точно в лае
этого дурачка находила ответ на свои мысли, и, вероятно, он притягивал ее
так же, как брань Степана. А дома ожидало ее какое-нибудь известие, вроде
того, например, что деревенские гуси потолкли у нас на огороде капусту или
что Ларион вожжи украл, и она говорила, пожав плечами, с усмешкой:
- Что же вы хотите от этих людей!
Она негодовала, на душе у нее собиралась накипь, а я между тем привыкал
к мужикам, и меня все больше тянуло к ним. В большинстве это были нервные,
раздраженные, оскорбленные люди; это были люди с подавленным воображением,
невежественные, с бедным, тусклым кругозором, все с одними и теми же мыслями
о серой земле, о серых днях, о черном хлебе, люди, которые хитрили, но, как
птицы, прятали за дерево только одну голову, - которые не умели считать. Они
не шли к вам на сенокос за двадцать рублей, но шли за полведра водки, хотя
за двадцать рублей могли бы купить четыре ведра. В самом деле, были и грязь,
и пьянство, и глупость, и обманы, но при всем том, однако, чувствовалось,
что жизнь мужицкая в общем держится на каком-то крепком, здоровом стержне.
Каким бы неуклюжим зверем ни казался мужик, идя за своею сохой, и как бы он
ни дурманил себя водкой, все же, приглядываясь к нему поближе, чувствуешь,
что в нем есть то нужное и очень важное, чего нет, например, в Маше и в
докторе, а именно, он верит, что главное на земле - правда и что спасение
его и всего народа в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он
любит справедливость. Я говорил жене, что она видит пятна на стекле, но не
видит самого стекла; в ответ она молчала или напевала, как Степан:
"у-лю-лю-лю"... Когда эта добрая, умная женщина бледнела от негодования и с
дрожью в голосе говорила с доктором о пьянстве и обманах, то меня приводила
в недоумение и поражала ее забывчивость. Как могла она забыть, что ее отец,
инженер, тоже пил, много пил, и что деньги, на которые была куплена Дубечня,
были приобретены путем целого ряда наглых, бессовестных обманов? Как могла
она забыть?

[tieuboingoan]

Моя жизнь (1896)

Книга: А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах
Год издания: 1983 г.
Издатель: Наука

Часть 6

XIV

И сестра тоже жила своею особою жизнью, которую тщательно скрывала от меня. Она часто шепталась с Машей. Когда я подходил к ней, она вся сжималась, и взгляд ее становился виноватым, умоляющим; очевидно, в ее душе
происходило что-то такое, чего она боялась или стыдилась. Чтобы как-нибудь
не встретиться в саду или не остаться со мною вдвоем, она все время
держалась около Маши, и мне приходилось говорить с нею редко, только за
обедом.
Как-то вечером я тихо шел садом, возвращаясь с постройки. Уже начинало
темнеть. Не замечая меня, не слыша моих шагов, сестра ходила около старой,
широкой яблони, совершенно бесшумно, точно привидение. Она была в черном и
ходила быстро, все по одной линии, взад и вперед, глядя в землю, Упало с
дерева яблоко, она вздрогнула от шума, остановилась и прижала руки к вискам.
В это самое время я подошел к ней.
В порыве нежной любви, которая вдруг прилила к моему сердцу, со
слезами, вспоминая почему-то нашу мать, наше детство, я обнял ее за плечи и
поцеловал.
- Что с тобою? - спросил я. - Ты страдаешь, я давно это вижу. Скажи,
что с тобою?
- Мне страшно... - проговорила она дрожа.
- Что же с тобой? - допытывался я. - Ради бога, будь откровенна!
- Я буду, буду откровенна, я скажу тебе всю правду. Скрывать от тебя -
это так тяжело, так мучительно! Мисаил, я люблю... - продолжала она шепотом.
- Я люблю, я люблю... Я счастлива. но почему мне так страшно!
Послышались шаги, показался между деревьями доктор Благово в шелковой
рубахе, в высоких сапогах. Очевидно, здесь около яблони у них было назначено
свидание. Увидев его, она бросилась к нему порывисто, с болезненным криком,
точно его отнимали у нее:
- Владимир! Владимир!
Она прижималась к нему и с жадностью глядела ему в лицо, и только
теперь я заметил, как похудела и побледнела она в последнее время. Особенно
это было заметно по ее кружевному воротничку, который я давно знал и который
теперь свободнее, чем когда-либо, облегал ее шею, тонкую и длинную. Доктор
смутился, но тотчас же оправился и сказал, приглаживая ее волосы:
- Ну, полно, полно... Зачем так нервничать? Видишь, я приехал.
Мы молчали, застенчиво поглядывая друг на друга. Потом мы шли втроем, и
я слышал, как доктор говорил мне:
- Культурная жизнь у нас еще не начиналась. Старики утешают себя, что
если теперь нет ничего, то было что-то в сороковых или шестидесятых годах;
это - старики, мы же с вами молоды, наших мозгов еще не тронул marasmus
senilis, мы не можем утешать себя такими иллюзиями. Начало Руси было в
восемьсот шестьдесят втором году, а начала культурной Руси, я так понимаю,
еще не было.
Но я не вникал в эти соображения. Как-то было страшно, не хотелось
верить, что сестра влюблена, что она вот идет и держит за руку чужого и
нежно смотрит на него. Моя сестра, это нервное, запуганное, забитое, не
свободное существо, любит человека, который уже женат и имеет детей? Чего-то
мне стало жаль, а чего именно, - не знаю; присутствие доктора почему-то было
уже неприятно, и я никак не мог понять, что может выйти из этой их любви.

XV

Я и Маша ехали в Куриловку на освящение школы.
- Осень, осень, осень... - тихо говорила Маша, глядя по сторонам. -
Прошло лето. Птиц нет, и зелены одни только вербы.
Да, уже прошло лето. Стоят ясные, теплые дни, но по утрам свежо,
пастухи выходят уже в тулупах, а в нашем саду на астрах роса не высыхает в
течение всего дня. Все слышатся жалобные звуки, и не разберешь, ставня ли
это ноет на своих ржавых петлях, или летят журавли - и становится хорошо на
душе и так хочется жить!
- Прошло лето... - говорила Маша. - Теперь мы с тобой можем подвести
итоги. Мы много работали, много думали, мы стали лучше от этого, - честь нам
и слава, - мы преуспели в личном совершенстве; но эти наши успехи имели ли
заметное влияние на окружающую жизнь, принесли ли пользу хотя кому-нибудь?
Нет. Невежество, физическая грязь, пьянство, поразительно высокая детская
смертность - все осталось, как и было, и оттого, что ты пахал и сеял, а я
тратила деньги и читала книжки, никому не стало лучше. Очевидно, мы работали
только для себя и широко мыслили только для себя.
Подобные рассуждения сбивали меня, и я не знал, что думать.
- Мы от начала до конца были искренни, - сказал я, - а кто искренен,
тот и прав.
- Кто спорит? Мы были правы, но мы неправильно осуществляли то, в чем
мы правы. Прежде всего, самые наши внешние приемы - разве они не ошибочны?
Ты хочешь быть полезен людям, но уже одним тем, что ты покупаешь имение, ты
с самого начала преграждаешь себе всякую возможность сделать для них
что-нибудь полезное. Затем, если ты работаешь, одеваешься и ешь, как мужик,
то ты своим авторитетом как бы узаконяешь эту их тяжелую, неуклюжую одежду,
ужасные избы, эти их глупые бороды... С другой стороны, допустим, что ты
работаешь долго, очень долго, всю жизнь, что в конце концов получаются
кое-какие практические результаты, но что они, эти твои результаты, что они
могут против таких стихийных сил, как гуртовое невежество, голод, холод,
вырождение? Капля в море! Тут нужны другие способы борьбы, сильные, смелые,
скорые! Если в самом деле хочешь быть полезен, то выходи из тесного круга
обычной деятельности и старайся действовать сразу на массу! Нужна прежде
всего шумная, энергичная проповедь. Почему искусство, например, музыка, так
живуче, так популярно и так сильно на самом деле? А потому, что музыкант или
певец действует сразу на тысячи. Милое, милое искусство! - продолжала она,
мечтательно глядя на небо. - Искусство дает крылья и уносит далеко-далеко!
Кому надоела грязь, мелкие грошовые интересы, кто возмущен, оскорблен и
негодует, тот может найти покой и удовлетворение только в прекрасном.
Когда мы подъезжали к Куриловке, погода была ясная, радостная. Кое-где
во дворах молотили, пахло ржаной соломой. За плетнями ярко краснела рябина,
и деревья кругом, куда ни взглянешь, были все золотые или красные. На
колокольне звонили, несли к школе образа и было слышно, как пели:
"Заступница усердная". А какой прозрачный воздух, как высоко летали голуби!
Служили в классной молебен. Потом куриловские крестьяне поднесли Маше
икону, а дубеченские большой крендель и позолоченную солонку. И Маша
разрыдалась.
- А ежели что было сказано лишнее или какие неудовольствия, то
простите, - сказал один старик и поклонился ей и мне.
Когда мы ехали домой. Маша оглядывалась на школу; зеленая крыша,
выкрашенная мною и теперь блестевшая на солнце, долго была видна нам. И я
чувствовал, что взгляды, которые бросала теперь Маша, были прощальные.

XVI

Вечером она собралась в город.
В последнее время она часто уезжала в город и там ночевала. В ее
отсутствие я не мог работать, руки у меня опускались и слабели; наш большой
двор казался скучным, отвратительным пустырем, сад шумел сердито, и без нее
дом, деревья, лошади для меня уже не были "наши".
Я никуда не выходил из дому, а все сидел за ее столом, около ее шкапа с
сельскохозяйственными книгами, этими бывшими фаворитами, теперь уже
ненужными, смотревшими на меня так сконфуженно. По целым часам, пока било
семь, восемь, девять, пока за окнами наступала осенняя ночь, черная, как
сажа, я осматривал ее старую перчатку, или перо, которым она всегда писала,
или ее маленькие ножницы; я ничего не делал и ясно сознавал, что если раньше
делал что-нибудь, если пахал, косил, рубил, то потому только, что этого
хотела она. И если бы она послала меня чистить глубокий колодец, где бы я
стоял по пояс в воде, то я полез бы и в колодец, не разбирая, нужно это или
нет. А теперь, когда ее не было возле, Дубечня с ее развалинами,
неубранством, с хлопающими ставнями, с ворами, ночными и дневными,
представлялась мне уже хаосом, в котором всякая работа была бы бесполезна.
Да и для чего мне было тут работать, для чего заботы и мысли о будущем, если
я чувствовал, что из-под меня уходит почва, что роль моя здесь, в Дубечне,
уже сыграна, что меня, одним словом, ожидает та же участь, которая постигла
книги по сельскому хозяйству? О, какая это была тоска ночью, в часы
одиночества, когда я каждую минуту прислушивался с тревогой, точно ждал, что
вот-вот кто-нибудь крикнет, что мне пора уходить. Мне не было жаль Дубечни,
мне было жаль своей любви, для которой, очевидно, тоже наступила уже своя
осень. Какое это огромное счастье любить и быть любимым и какой ужас
чувствовать, что начинаешь сваливаться с этой высокой башни!
Маша вернулась из города на другой день к вечеру. Она была недовольна
чем-то, но скрывала это и только сказала, зачем это вставлены все зимние
рамы, - этак задохнуться можно. Я выставил две рамы. Нам есть не хотелось,
но мы сели и поужинали.
- Поди вымой руки, - сказала жена. - От тебя пахнет замазкой.
Она привезла из города новые иллюстрированные журналы, и мы вместе
рассматривали их после ужина. Попадались приложения с модными картинками и
выкройками. Маша оглядывала их мельком и откладывала в сторону, чтобы потом
рассмотреть особо, как следует; но одно платье с широкою, как колокол,
гладкою юбкой и с большими рукавами заинтересовало ее, и она минуту смотрела
на него серьезно и внимательно.
- Это недурно, - сказала она.
- Да, это платье тебе очень пойдет, - сказал я. - Очень!
И, глядя с умилением на платье, любуясь этим серым пятном только
потому, что оно ей понравилось, я продолжал нежно:
- Чудное, прелестное платье! Прекрасная, великолепная Маша! Дорогая моя
Маша!
И слезы закапали на картинку.
- Великолепная Маша... - бормотал я. - Милая, дорогая Маша...
Она пошла и легла, а я еще с час сидел и рассматривал иллюстрации.
- Напрасно ты выставил рамы, - сказала она из спальни. - Боюсь, как бы
не было холодно. Ишь ведь, как задувает!
Я прочел кое-что из "смеси" - о приготовлении дешевых чернил и о самом
большом брильянте на свете. Мне опять попалась модная картинка с платьем,
которое ей понравилось, и я вообразил себе ее на балу с веером, с голыми
плечами, блестящую, роскошную, знающую толк и в музыке, и в живописи, и в
литературе, и какою маленькою, короткою показалась мне моя роль!
Наша встреча, это наше супружество были лишь эпизодом, каких будет еще
немало в жизни этой живой, богато одаренной женщины. Все лучшее в мире, как
я уже сказал, было к ее услугам и получалось ею совершенно даром, и даже
идеи и модное умственное движение служили ей для наслаждения, разнообразя ей
жизнь, и я был лишь извозчиком, который довез ее от одного увлечения к
другому. Теперь уж я не нужен ей, она выпорхнет, и я останусь один.
И как бы в ответ на мои мысли на дворе раздался отчаянный крик:
- Ка-ра-у-л!
Это был тонкий бабий голос, и, точно желая передразнить его, в трубе
загудел ветер тоже тонким голосом. Прошло с полминуты, и опять послышалось
сквозь шум ветра, но уже как будто с другого конца двора:
- Ка-ра-у-л!
- Мисаил, ты слышишь? - спросила тихо жена. - Ты слышишь?
Она вышла ко мне из спальни в одной сорочке, с распущенными волосами, и
прислушалась, глядя на темное окно.
- Кого-то душат! - проговорила она. - Этого еще недоставало.
Я взял ружье и вышел. На дворе было очень темно, дул сильный ветер, так
что трудно было стоять. Я прошелся к воротам, прислушался: шумят деревья,
свистит ветер, и в саду, должно быть у мужика-дурачка, лениво подвывает
собака. За воротами тьма кромешная, на линии ни одного огонька. И около того
флигеля, где в прошлом году была контора, вдруг раздался придушенный крик:
- Ка-ра-у-л!
- Кто там? - окликнул я.
Боролись два человека. Один выталкивал, а другой упирался, и оба тяжело
дышали.
- Пусти! - говорил один, и я узнал Ивана Чепракова; он-то и кричал
тонким бабьим голосом. - Пусти, проклятый, а то я тебе все руки искусаю!
В другом я узнал Моисея. Я разнял их и пои этом не удержался и ударил
Моисея по лицу два раза. Он упал, потом поднялся, и я ударил его еще раз.
- Они хотели меня убить, - бормотал он. - К мамашиному комоду
подбирались... Их я желаю запереть во флигеле для безопасности-с.
А Чепраков был пьян, не узнавал меня и все глубоко вздыхал, как бы
набирая воздуху, чтобы опять крикнуть "караул".
Я оставил их и вернулся в дом; жена лежала в постели, уже одетая. Я
рассказал ей о том, что происходило на дворе, и не скрыл даже, что бил
Моисея.
- Страшно жить в деревне, - проговорила она. - И какая это длинная
ночь, бог с ней.
- Ка-ра-у-л! - послышалось опять немного погодя.
- Я пойду уйму их, - сказал я.
- Нет, пусть они себе там перегрызут горла, - проговорила она с
брезгливым выражением.
Она глядела в потолок и прислушивалась, а я сидел возле, не смея
заговорить с нею, с таким чувством, как будто я был виноват, что на дворе
кричали "караул" и что ночь была такая длинная.
Мы молчали, и я с нетерпением ждал, когда в окнах забрезжит свет. А
Маша все время глядела так, будто очнулась от забытья и теперь удивлялась,
как это она, такая умная, воспитанная, такая опрятная, могла попасть в этот
жалкий провинциальный пустырь, в шайку мелких, ничтожных людей и как это она
могла забыться до такой степени, что даже увлеклась одним из этих людей и
больше полугода была его женой. Мне казалось, что для нее было уже все
равно, что я, что Моисей, что Чепраков; все для нее слилось в этом пьяном,
диком "караул" - и я, и наш брак, и наше хозяйство, и осенняя распутица; и
когда она вздыхала или двигалась, чтобы лечь поудобнее, то я читал на ее
лице: "О, поскорее бы утро!"
Утром она уехала.
Я прожил в Дубечне еще три дня, поджидая ее, потом сложил все наши вещи
в одну комнату, запер и пошел в город. Когда позвонился к инженеру, то был
уже вечер, и на нашей Большой Дворянской горели фонари. Павел сказал мне,
что никого нет дома: Виктор Иваныч уехал в Петербург, а Мария Викторовна,
должно быть, у Ажогиных на репетиции. Помню, с каким волнением я шел потом к
Ажогиным, как стучало и замирало мое сердце, когда я поднимался по лестнице
и долго стоял вверху на площадке, не смея войти в этот храм муз! В зале на
столике, на рояле, на сцене горели свечи, везде по три, и первый спектакль
был назначен на тринадцатое число, и теперь первая репетиция была в
понедельник - тяжелый день. Борьба с предрассудками! Все любители
сценического искусства были уже в сборе; старшая, средняя и младшая ходили
по сцене, читая своп роли по тетрадкам. В стороне ото всех неподвижно стоял
Редька, прислонившись виском к стене, и с обожанием смотрел на сцену, ожидая
начала репетиции. Все как было!
Я направился к хозяйке, - надо было поздороваться, но вдруг все
зашикали, замахали мне, чтобы я не стучал ногами. Стало тихо. Подняли крышку
у рояля, села какая-то дама, щуря свои близорукие глаза на ноты, и к роялю
подошла моя Маша, разодетая, красивая, но красивая как-то особенно,
по-новому, совсем не похожая на ту Машу, которая весной приходила ко мне на
мельницу; она запела:

Отчего я люблю тебя, светлая ночь?

За все время нашего знакомства это в первый раз я слышал, как она пела.
У нее был хороший, сочный, сильный голос, и, пока она пела, мне казалось,
что я ем спелую, сладкую, душистую дыню. Вот она кончила, ей аплодировали, и
она улыбалась очень довольная, играя глазами, перелистывая ноты, поправляя
на себе платье, точно птица, которая вырвалась, наконец, из клетки и на
свободе оправляет свои крылья. Волосы у нее были зачесаны на уши, и на лице
было нехорошее, задорное выражение, точно она хотела сделать всем нам вызов
или крикнуть на нас, как на лошадей: "Эй, вы, милые!"
И, должно быть, в это время она была очень похожа на своего
деда-ямщика.
- И ты здесь? - спросила она, подавая мне руку. - Ты слышал, как я
пела? Ну, как ты находишь? - И, не дожидаясь моего ответа, она продолжала: -
Очень кстати, что ты здесь. Сегодня ночью я уезжаю ненадолго в Петербург. Ты
меня отпустишь?
В полночь я провожал ее на вокзал. Она нежно обняла меня, вероятно, в
благодарность за то, что я не задавал ненужных вопросов, и обещала писать
мне, а я долго сжимал ее руки и целовал их, едва сдерживая слезы, не говоря
ей ни слова.
А когда она уехала, я стоял, смотрел на удалявшиеся огни, ласкал ее в
своем воображении и тихо говорил:
- Милая моя Маша, великолепная Маша...
Ночевал я в Макарихе у Карповны, а утром уже вместе с Редькой обивал
мебель у одного богатого купца, выдававшего свою дочь за доктора.

XVII

В воскресенье после обеда приходила ко мне сестра и пила со мною чай.
- Теперь я очень много читаю, - говорила она, показывая мне книги,
которые она, идя ко мне, взяла из городской библиотеки. - Спасибо твоей жене
и Владимиру, они возбудили во мне самосознание. Они спасли меня, сделали то,
что я теперь чувствую себя человеком. Прежде, бывало, я не спала по ночам от
разных забот: "Ах, за неделю у нас сошло много сахару! ах, как бы не
пересолить огурцы!" И теперь я тоже не сплю, но у меня уже другие мысли. Я
мучаюсь, что так глупо, малодушно прошла у меня половина жизни. Свое прошлое
я презираю, стыжусь его, а на отца я смотрю теперь как на своего врага. О,
как я благодарна твоей жене! А Владимир? Это такой чудный человек! Они
открыли мне глаза.
- Это нехорошо, что ты не спишь по ночам, - сказал я.
- Ты думаешь, я больна? Нисколько. Владимир выслушал меня и говорил,
что я совершенно здорова. Но дело не в здоровье, оно не так важно... Ты мне
скажи: я права?
Она нуждалась в нравственной поддержке - это было очевидно. Маша
уехала, доктор Благово был в Петербурге, и в городе не оставалось никого,
кроме меня, кто бы мог сказать ей, что она права. Она пристально
вглядывалась мне в лицо, стараясь прочесть мои тайные мысли, и если я при
ней задумывался и молчал, то она это принимала на свой счет и становилась
печальна. Приходилось все время быть настороже, и когда она спрашивала меня,
права ли она, то я спешил ответить ей, что она права и что я глубоко ее
уважаю.
- Ты знаешь? Мне у Ажогиных дали роль, - продолжала она. - Хочу играть
на сцене. Хочу жить, одним словом, хочу пить из полной чаши. Таланта у меня
нет никакого, и роль всего в десять строк, но все же это неизмеримо выше и
благороднее, чем разливать чай по пяти раз на день и подглядывать, не съела
ли кухарка лишнего куска. А главное, пусть, наконец, отец увидит, что и я
способна на протест.
После чаю она легла на мою постель и полежала некоторое время с
закрытыми глазами, очень бледная.
- Какая слабость! - проговорила она, поднимаясь. - Владимир говорил,
что все городские женщины и девушки малокровны от безделья. Какой умный
человек Владимир! Он прав, бесконечно прав. Надо работать!
Через два дня она пришла к Ажогиным на репетицию, с тетрадкой. Она была
в черном платье, с коралловою ниткой на шее, с брошью, похожею издали на
слоеный пирожок, и в ушах были большие серьги, в которых блестело по
брильянту. Когда я взглянул на нее, то мне стало неловко: меня поразила
безвкусица. Что она некстати надела серьги и брильянты и была странно одета,
заметили и другие; я видел на лицах улыбки и слышал, как кто-то проговорил,
смеясь:
- Клеопатра Египетская.
Она старалась быть светскою, непринужденной, покойной и оттого казалась
манерною и странной. Простота и миловидность покинули ее.
- Сейчас я объявила отцу, что ухожу на репетицию, - начала она, подходя
ко мне, - и он крикнул, что лишает меня благословения, и даже едва не ударил
меня. Представь, я не знаю своей роли, - сказала она, заглядывая в тетрадку.
- Я непременно собьюсь. Итак, жребий брошен, - продолжала она в сильном
волнении. - Жребий брошен...
Ей казалось, что все смотрят на нее и все изумлены тем важным шагом, на
который она решилась, что все ждут от нее чего-то особенного, и убедить ее,
что на таких маленьких и неинтересных людей, как я и она, никто не обращает
внимания, было невозможно.
До третьего акта ей нечего было делать, и ее роль гостьи,
провинциальной кумушки, заключалась лишь в том, что она должна была постоять
у двери, как бы подслушивая, и потом сказать короткий монолог. До своего
выхода, по крайней мере часа полтора, пока на сцене ходили, читали, пили
чай, спорили, она не отходила от меня и все время бормотала свою роль и
нервно мяла тетрадку; и, воображая, что все смотрят на нее и ждут ее выхода,
она дрожащею рукой поправляла волосы и говорила мне:
- Я непременно собьюсь... Как тяжело у меня на душе, если б ты знал! У
меня такой страх, будто меня поведут сейчас на смертную казнь.
Наконец, настала ее очередь.
- Клеопатра Алексеевна, - вам! - сказал режиссер.
Она вышла на середину сцены с выражением ужаса на лице, некрасивая,
угловатая, и с полминуты простояла, как в столбняке, совершенно неподвижно,
и только одни большие сережки качались под ушами.
- В первый раз можно по тетрадке, - сказал кто-то.
Мне было ясно, что она дрожит и от дрожи не может говорить и развернуть
тетрадку, и что ей вовсе не до роли, и я уже хотел пойти к ней и сказать ей
что-нибудь, как она вдруг опустилась на колени среди сцены и громко
зарыдала.
Все двигалось, все шумело вокруг, один я стоял, прислонившись к кулисе,
пораженный тем, что произошло, не понимая, не зная, что мне делать. Я видел,
как ее подняли и увели. Я видел, как ко мне подошла Анюта Благово; раньше я
не видел ее в зале, и теперь она точно из земли выросла. Она была в шляпе,
под вуалью, и, как всегда, имела такой вид, будто зашла только на минуту.
- Я говорила ей, чтобы она не играла, - сказала она сердито, отрывисто
выговаривая каждое слово и краснея. - Это - безумие! Вы должны были удержать
ее!
Быстро подошла Ажогина-мать в короткой кофточке с короткими рукавами, с
табачным пеплом на груди, худая и плоская.
- Друг мой, это ужасно, - проговорила она, ломая руки и по обыкновению
пристально всматриваясь мне в лицо. - Это ужасно! Ваша сестра в положении...
она беременна! Уведите ее, прошу вас...
Она тяжело дышала от волнения. А в стороне стояли три дочери, такие же,
как она, худые и плоские, и пугливо жались друг к другу. Они были
встревожены, ошеломлены, точно в их доме только что поймали каторжника.
Какой позор, как страшно! А ведь это почтенное семейство всю свою жизнь
боролось с предрассудками; очевидно, оно полагало, что все предрассудки и
заблуждения человечества только в трех свечах, в тринадцатом числе, в
тяжелом дне - понедельнике!
- Прошу вас... прошу... - повторяла госпожа Ажогина, складывая губы
сердечком на слоге "шу" и выговаривая его, как "шю". - Прошю, уведите ее
домой.

[tieuboingoan]

Моя жизнь (1896)

Книга: А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах
Год издания: 1983 г.
Издатель: Наука


Часть 7


XVIII

Немного погодя я и сестра шли по лестнице. Я прикрывал ее полой своего пальто; мы торопились, выбирая переулки, где не было фонарей, прячась от встречных, и это было похоже на бегство. Она уже не лакала, а глядела на меня сухими глазами. До Макарихи, куда я вел ее, было ходьбы всего минут двадцать, и, странное дело, за такое короткое время мы успели припомнить всю нашу жизнь, мы обо всем переговорили. обдумали наше положение, сообразили...
Мы решили, что нам уже нельзя больше оставаться в этом городе и что когда я добуду немного денег, то мы переедем куда-нибудь в другое место. В одних домах уже спали, в других играли в карты; мы ненавидели эти дома, боялись их и говорили об изуверстве, сердечной грубости, ничтожестве этих почтенных семейств, этих любителей драматического искусства, которых мы так испугали, и я спрашивал, чем же эти глупые, жестокие, ленивые, нечестные люди лучше пьяных и суеверных куриловских мужиков, или чем лучше они животных, которые тоже приходят в смятение, когда какая-нибудь случайность
нарушает однообразие их жизни, ограниченной инстинктами. Что было бы теперь с сестрой, если бы она осталась жить дома? Какие нравственные мучения испытывала бы она, разговаривая с отцом, встречаясь каждый день со знакомыми? Я воображал себе это, и тут же мне приходили на память люди, все знакомые люди, которых медленно сживали со света их близкие и родные, припомнились замученные собаки, сходившие с ума, живые воробьи, ощипанные мальчишками догола и брошенные в воду - и длинный, длинный ряд глухих медлительных страданий, которые я наблюдал в этом городе непрерывно с самого детства; и мне было непонятно, чем живут эти шестьдесят тысяч жителей, для чего они читают евангелие, для чего молятся, для чего читают книги и журналы. Какую пользу принесло им все то, что до сих пор писалось и говорилось, если у них все та же душевная темнота и то же отвращение к свободе, что было и сто и триста лет назад? Подрядчик-плотник всю свою жизнь строит в городе дома и все же до самой смерти вместо "галерея" говорят "галдарея", так и эти шестьдесят тысяч жителей поколениями читают и слышат о правде, о милосердии и свободе и все же до самой смерти лгут от утра до
вечера, мучают друг друга, а свободы боятся и ненавидят ее, как врага.
- Итак, судьба моя решена, - сказала сестра, когда мы пришли домой. - После того, что случилось, я уже на могу возвратиться туда. Господи, как это хорошо! У меня стало легко на душе.
Она тотчас легла в постель. На ресницах у нее блестели слезы, но выражение было счастливое, спала она крепко и сладко, и видно было, что в самом деле у нее легко на душе и что она отдыхает. Давно-давно уже она не спала так!
И вот мы начали жить вместе. Она все пела и говорила, что ей очень хорошо, и книги, которые мы брали в библиотеке, я уносил обратно не читанными, так как она уже не могла читать; ей хотелось только мечтать и говорить о будущем. Починяя мое белье или помогая Карповне около печки, она то напевала, то говорила о своем Владимире, об его уме, прекрасных манерах, доброте, об его необыкновенной учености, и я соглашался с нею, хотя уже не любил ее доктора. Ей хотелось работать, жить самостоятельно, на свой счет, и она говорила, что пойдет в учительницы или в фельдшерицы, как только
позволит здоровье, и будет сама мыть полы, стирать белье. Она уже страстно любила своего маленького; его еще не было на свете, но она уже знала, какие у него глаза, какие руки и как он смеется. Она любила поговорить о воспитании, а так как лучшим человеком на свете был Владимир, то и все рассуждения ее о воспитании сводились к тому только, чтобы мальчик был так же очарователен, как его отец. Конца не было разговорам, и все, что она говорила, возбуждало в ней живую радость. Иногда радовался и я, сам не зная чему.
Должно быть, она заразила меня своею мечтательностью. Я тоже ничего не читал и только мечтал; по вечерам, несмотря на утомление, я ходил по комнате из угла в угол, заложив руки в карманы, и говорил о Маше.
- Как ты думаешь, - спрашивал я сестру, - когда она вернется? Мне кажется, она вернется к рождеству, не позже. Что ей там делать?
- Если она тебе не пишет, то, очевидно, вернется очень скоро.
- Это правда, - соглашался я, хотя отлично знал, что Маше уже незачем возвращаться в наш город.
Я сильно соскучился по ней и уже не мог не обманывать себя и старался, чтобы меня обманывали другие. Сестра ожидала своего доктора, а я - Машу, и оба мы непрерывно говорили, смеялись и не замечали, что мешаем спать Карповне, которая лежала у себя на печке и все бормотала:
- Самовар-то гудел поутру, гуде-ел! Ох, не к добру, сердечные, не к добру.
У нас никто не бывал, кроме почтальона, приносившего сестре письма от доктора, да Прокофия, который иногда вечером заходил к нам и, молча поглядев на сестру, уходил и уж у себя в кухне говорил:
- Всякое звание должно свою науку помнить, а кто не желает этого понимать по своей гордости, тому юдоль.
Он любил слово "юдоль". Как-то - это было уже на святках, - когда я проходил базаром, он зазвал меня к себе в мясную лавку и, не подавая мне руки, заявил, что ему нужно поговорить со мною о каком-то очень важном деле.
Он был красен от мороза и от водки; возле него за прилавком стоял Николка с разбойничьим лицом, держа в руке окровавленный нож.
- Я желаю выразить вам мои слова, - начал Прокофий. - Это событие не может существовать, потому что сами понимаете, за такую юдоль люди не похвалят ни нас, ни вас. Мамаша, конечно, из жалости не может говорить вам неприятности, чтобы ваша сестрица перебралась на другую квартиру по причине своего положения, а я больше не желаю, потому что ихнего поведения не могу одобрить.
Я понял его и вышел из лавки. В тот же день я и сестра перебрались к Редьке. У нас не было денег на извозчика, и мы шли пешком; я нес на спине узел с нашими вещами, у сестры же ничего не было в руках, но она задыхалась, кашляла и все спрашивала, скоро ли мы дойдем.

XIX

Наконец, пришло письмо от Маши.

"Милый, хороший М. А. - писала она, - добрый, кроткий "ангел вы наш",
как называет вас старый маляр, прощайте, я уезжаю с отцом в Америку на выставку, Через несколько дней я увижу океан - так далеко от Дубечни, страшно подумать! Это далеко и необъятно, как небо, и мне хочется туда, на волю, я торжествую, я безумствую, и вы видите, как нескладно мое письмо.
Милый, добрый, дайте мне свободу, скорее порвите нить, которая еще держится, связывая меня и вас. То, что я встретила и узнала вас, было небесным лучом, озарившим мое существование; но то, что я стала вашею женой, было ошибкой, вы понимаете это, и меня теперь тяготит сознание ошибки, и я на коленях умоляю вас, мой великодушный друг, скорее-скорее, до отъезда моего в океан, телеграфируйте, что вы согласны исправить нашу общую ошибку, снять этот единственный камень с моих крыльев, и мой отец, который примет на себя все хлопоты, обещает мне не слишком отягощать вас формальностями. Итак, вольная на все четыре стороны? Да?
Будьте счастливы, да благословит вас бог, простите меня, грешную.
Жива, здорова. Сорю деньгами, делаю много глупостей и каждую минуту благодарю бога, что у такой дурной женщины, как я, нет детей. Я пою и имею успех, но это не увлечение, нет, это - моя пристань, моя келия, куда я теперь ухожу на покой. У царя Давида было кольцо с надписью: "все проходит".
Когда грустно, то от этих слов становится весело, а когда весело, то становится грустно. И я завела себе такое кольцо с еврейскими буквами, и этот талисман удержит меня от увлечений. Все проходит, пройдет и жизнь, значит ничего не нужно. Или нужно одно лишь сознание свободы, потому что, когда человек свободен, то ему ничего, ничего, ничего не нужно. Порвите же нитку. Вас и сестру крепко обнимаю. Простите и забудьте вашу М.".

Сестра лежала в одной комнате, Редька, который опять был болен и уже выздоравливал, - в другой. Как раз в то время, когда я получил это письмо, сестра тихо прошла к маляру, села возле и стала читать. Она каждый день читала ему Островского или Гоголя, и он слушал, глядя в одну точку, не смеясь, покачивая головой, и изредка бормотал про себя:
- Все может быть! Все может быть!
Если в пьесе изображалось что-нибудь некрасивое, безобразное, то он говорил как бы с злорадством, тыча в книгу пальцем:
- Вот она, лжа-то! Вот она что делает, лжа-то!
Пьесы привлекали его и содержанием, и моралью, и своею сложною, искусною постройкой, и он удивлялся ему, никогда не называя его по фамилии:
- Как это он ловко все пригнал к месту!
Теперь сестра тихо прочла только одну страницу и не могла больше: не хватало голоса. Редька взял ее за руку и, пошевелив высохшими губами, сказал едва слышно, сиплым голосом:
- Душа у праведного белая и гладкая, как мел, а у грешного, как пемза.
Душа у праведного - олифа светлая, а у грешного - смола газовая. Трудиться надо, скорбеть надо, болезновать надо, - продолжал он, - а который человек не трудится и не скорбит, тому не будет царства небесного. Горе, горе сытым, горе сильным, горе богатым, горе заимодавцам! Не видать им царствия
небесного. Тля ест траву, ржа-железо...
- А лжа - душу, - продолжила сестра и рассмеялась .
Я еще раз прочел письмо. В это время в кухню пришел солдат, приносивший нам раза два в неделю, неизвестно от кого, чай, французские булки и рябчиков, от которых пахло духами. Работы у меня не было, приходилось сидеть дома по целым дням, и, вероятно, тот, кто присылал нам эти булки, знал, что мы нуждаемся.
Я слышал, как сестра разговаривала с солдатом и весело смеялась. Потом она, лежа, ела булку и говорила мне:
- Когда ты не захотел служить и ушел в маляры, я и Анюта Благово с самого начала знали, что ты прав, но нам было страшно высказать это вслух.
Скажи, какая это сила мешает сознаваться в том, что думаешь? Взять вот хотя бы Анюту Благово. Она тебя любит, обожает, она знает, что ты прав; она и меня любит, как сестру, и знает, что я права, и небось в душе завидует мне, но какая-то сила мешает ей прийти к нам, она избегает им, боится.
Сестра сложила на груди руки и сказала с увлечением:
- Как она тебя любит, если б ты знал! В этой любви она признавалась только мне одной, и то потихоньку, в потемках. Бывало, в саду заведет в темную аллею и начнет шептать, как ты ей дорог. Увидишь, она никогда не пойдет замуж, потому что любит тебя. Тебе жаль ее?
- Да.
- Это она прислала булки. Смешная, право, к чему скрываться? Я тоже была смешной и глупой, а вот ушла оттуда и уже никого не боюсь, думаю и говорю вслух, что хочу - и стала счастливой. Когда жила дома, и понятия не имела о счастье, а теперь я не поменялась бы с королевой.
Пришел доктор Благово. Он получил докторскую степень и теперь жил в машем городе, у отца, отдыхал и говорил, что скоро опять уедет в Петербург.
Ему хотелись заняться прививками тифа и, кажется, холеры; хотелось поехать за границу, чтобы усовершенствоваться и потом занять кафедру. Он уже оставил военную службу и носил просторные шевиотовые пиджаки, очень широкие брюки и превосходные галстуки. Сестра была в восторге от его булавок, запонок и от красного шелкового платочка, который он, вероятно, из кокетства держал в переднем кармане пиджака. Однажды, от нечего делать, мы с нею принялись считать на память все его костюмы и решили, что у него их по крайней мере штук десять. Было ясно, что он по-прежнему любит мою сестру, но он ни разу даже в шутку не сказал, что возьмет ее с собою в Петербург или за границу, и
я не мог себе ясно представить, что будет с нею, если она останется жива, что будет с ее ребенком. А она только без конца мечтала и не думала серьезно о будущем, она говорила, что пусть он едет, куда хочет, и пусть даже бросит ее, лишь бы сам был счастлив, а с нее довольно и того, что было.
Обыкновенно, придя к нам, он выслушивал ее очень внимательно и требовал, чтобы она при нем пила молоко с каплями. И в этот раз было то же самое. Он выслушал ее и заставил выпить стакан молока, и после этого в наших комнатах запахло креозотом.
- Вот умница, - сказал он, принимая от нее стакан. - Тебе нельзя много говорить, а в последнее время ты болтаешь, как сорока. Пожалуйста, молчи.
Она засмеялась. Потом он вышел в комнату Редьки, где я сидел, и ласково похлопал меня по плечу.
- Ну, что, старик? - спросил он, наклоняясь к больному.
- Ваше высокоблагородие... - проговорил Редька, тихо пошевелив губами, - ваше высокоблагородие, осмелюсь доложить... все под богом ходим, всем помирать надо... Дозвольте правду сказать... Ваше высокоблагородие, не будет вам царства небесного!
- Что же делать, - пошутил доктор, - надо быть кому-нибудь и в аду.
И вдруг что-то сделалось с моим сознанием; точно мне приснилось, будто зимой, ночью, я стою в бойне на дворе, а рядом со мною Прокофий, от которого пахнет перцовкой; я сделал над собой усилие и протер глаза, и тотчас же мне представилось, будто я иду к губернатору для объяснений. Ничего подобного не было со мной ни раньше, ни потом, и эти странные воспоминания, похожие на сон, я объясняю переутомлением нервов. Я переживал и бойню и объяснение с губернатором и в то же время смутно сознавал, что этого нет на самом деле.
Когда я очнулся, то увидел, что я уже не дома, а на улице, и вместе с доктором стою около фонаря.
- Грустно, грустно, - оговорил он, и слезы текли у него по щекам. – Она весела, постоянно смеется, надеется, а положение ее безнадежно, голубчик.
Ваш Редька ненавидит меня и все хочет дать понять, что я поступил с нею дурно. Он по-своему прав, но у меня тоже своя точка зрения, и я нисколько не раскаиваюсь в том, что произошло. Надо любить, мы все должны любить - не правда ли? - без любви не было бы жизни; кто боится и избегает любви, тот не свободен.
Мало-помалу он перешел на другие темы, заговорил о науке, о своей диссертации, которая понравилась в Петербурге; он говорил с увлечением и уже не помнил ни о моей сестре, ни о своем горе, ни обо мне. Жизнь увлекала его.
У той - Америка и кольцо с надписью, думал я, а у этого - докторская степень и ученая карьера, и только я и сестра остались при старом.
Простившись с ним, я подошел к фонарю и еще раз прочел письмо. И я вспомнил, живо вспомнил, как весной, утром, она пришла ко мне на мельницу, легла и укрылась полушубочком - ей хотелось походить на простую бабу. А когда, в другой раз, - это было тоже утром, - мы доставали из воды вершу, то на нас с прибрежных ив сыпались крупные капли дождя, и мы смеялись...
В нашем доме на Большой Дворянской было темно. Я перелез через забор и, как делал это в прежнее время, прошел черным ходом в кухню, чтобы взять там лампочку. В кухне никого не было; около печи шипел самовар, поджидая моего отца. "Кто-то теперь, - подумал я, - разливает отцу чай?" Взявши лампочку, я пошел в хибарку и тут примостил себе постель из старых газет и лег. Костыли на стенах сурово глядели по-прежнему, и тени их мигали. Было холодно. Мне представилось, что сейчас должна прийти сестра и принести мне ужин, но тотчас я вспомнил, что она больна и лежит в доме Редьки, и мне показалось
странным, что я перелез через забор и лежу в нетопленой хибарке. Сознанье мое путалось, и я видел всякий вздор.
Звонок. С детства знакомые звуки: сначала проволока шуршит по стене, потом в кухне раздается короткий, жалобный звон. Это из клуба вернулся отец.
Я встал и отправился в кухню. Кухарка Аксинья, увидев меня, всплеснула руками и почему-то заплакала.
- Родной мой! - заговорила она тихо. - Дорогой! О, господи!
И от волнения стала мять в руках свой фартук. На окне стояли четвертные бутыли с ягодами и водкой. Я налил себе чайную чашку и с жадностью выпил, потому что мне сильно хотелось пить. Аксинья только недавно вымыла стол и скамьи, и в кухне был запах, какой бывает в светлых, уютных кухнях у опрятных кухарок. И этот запах и крик сверчка когда-то в детстве манили нас, детей, сюда в кухню и располагали к сказкам, к игре в короли...
- А Клеопатра где? - спрашивала Аксинья тика, торопясь, сдерживая дыхание. - А шапка твоя где, батюшка? А жена, сказывают, в Питер уехала?
Она служила еще при нашей матери и купала когда-то меня и Клеопатру в корыте, и теперь для нее мы все еще были дети, которых нужно было наставлять. В какие-нибудь четверть часа она выложила передо мною все свои соображения, какие с рассудительностью старой слуги скапливала в тиши этой кухни все время, пока мы не виделись. Она сказала, что доктора можно заставить жениться на Клеопатре, - стоит только припугнуть его, и если хорошо написать прошение, то архиерей расторгнет его первый брак; что хорошо бы потихоньку от жены Дубечню продать, а деньги положить в банк на мое имя; что если бы я и сестра поклонились отцу в ноги и попросили хорошенько, то, быть может, он простил бы нас; что надо бы отслужить молебен царице небесной...
- Ну, иди, батюшка, поговори с ним, - сказала она, когда послышался кашель отца. - Ступай, поговори, поклонись, голова не отвалится.
Я пошел. Отец уже сидел за столом и чертил план дачи с готическими окнами и с толстою башней, похожею на пожарную каланчу - нечто необыкновенно упрямое и бездарное. Я, войдя в кабинет, становился так, что мне был виден этот чертеж. Я не знал, зачем я пришел к отцу, но помню, когда я увидел его тощее лицо, красную шею, его тень на стене, то мне захотелось броситься к нему на шею и, как учила Аксинья, поклониться ему в ноги; но вид дачи с готическими окнами и с толстою башней удержал меня.
- Добрый вечер, - оказал я.
Он взглянул на меня и тотчас же опустил глаза на свой чертеж.
- Что тебе нужно? - спросил он немного погодя.
- Я пришел вам сказать, - сестра очень больна. Она скоро умрет, - добавил я глухо.
- Что ж? - вздохнул отец, снимая очки и кладя их на стол. - Что посеешь, то и пожнешь. Что посеешь, - повторил он, вставая из-за стола, - то и пожнешь. Я прошу тебя вспомнить, как два года назад ты пришел ко мне, и вот на этом самом месте я просил тебя, умолял оставить свои заблуждения, напоминал тебе о долге, чести и о твоих обязанностях по отношению к предкам, традиции которых мы должны свято хранить. Послушал ли ты меня? Ты пренебрег моими советами и с порством продолжал держаться своих ложных взглядов; мало того, в свои заблуждения ты вовлек также сестру и заставил ее потерять
нравственность и стыд. Теперь вам обоим приходится нехорошо. Что ж? Что посеешь, то и пожнешь!
Он говорил это и ходил по кабинету. Вероятно, он думал, что я пришел к нему с повинною, и, вероятно, он ждал, что я начну просить за себя и сестру.
Мне было холодно, я дрожал, как в лихорадке, и говорил с трудом, хриплым голосом.
- И я тоже прошу вспомнить, - сказал я, - на этом самом месте я умолял вас понять меня, вдуматься, вместе решить, как и для чего нам жить, а вы в ответ наговорили о предках, о дедушке, который писал стихи. Вам говорят теперь о том, что ваша единственная дочь безнадежна, а вы опять о предках, о традициях... И такое легкомыслие в старости, когда смерть не за горами, когда осталось жить каких-нибудь пять, десять лет!
- Ты зачем пришел сюда? - строго спросил отец, очевидно оскорбленный тем, что я попрекнул его легкомыслием.
- Не знаю, я люблю вас, мне невыразимо жаль, что мы так далеки друг от друга, - вот я и пришел. Я еще люблю вас, но сестра уже окончательно порвала с вами. Она не прощает и уже никогда не простит. Ваше одно имя возбуждает в ней отвращение к прошлому, к жизни.
- А кто виноват? - крикнул отец. - Ты же и виноват, негодяй.
- Да, пусть я виноват, - сказал я. - Сознаю, я виноват во многом, но зачем же эта ваша жизнь, которую вы считаете обязательною и для нас, - зачем она так скучна, так бездарна, зачем ни в одном из этих домов, которые вы строите вот уже тридцать лет, нет людей, у которых я мог бы поучиться, как жить, чтобы не быть виноватым? Во всем городе ни одного честного человека!
Эти ваши дома - проклятые гнезда, в которых сживают со света матерей, дочерей, мучают детей... Бедная моя мать! - продолжал я в отчаянии. – Бедная сестра! Нужно одурять себя водкой, картами, сплетнями, надо подличать, ханжить или десятки лет чертить и чертить, чтобы не замечать всего ужаса, который прячется в этих домах. Город наш существует уже сотни лет, и за все время он не дал родине ни одного полезного человека - ни одного! Вы душили в зародыше все мало-мальски живое и яркое! Город лавочников, трактирщиков, канцеляристов, ханжей, ненужный, бесполезный город, о котором не пожалела бы ни одна душа, если бы он вдруг провалился сквозь землю.
- Я не желаю слушать тебя, негодяй! - сказал отец и взял со стола линейку. - Ты пьян! Ты не смеешь являться в таком виде к отцу! Говорю тебе в последний раз, и передай это своей безнравственной сестре, что вы от меня ничего не получите. Непокорных детей я вырвал из своего сердца, и если они страдают от непокорности и упорства, то я не жалею их. Можешь уходить откуда пришел! Богу угодно было наказать меня вами, но я со смирением переношу это испытание и, как Иов, нахожу утешение в страданиях и постоянном труде. Ты не должен переступать моего порога, пока не исправишься. Я справедлив, все, что я говорю, это полезно, и если ты хочешь себе добра, то ты должен всю свою жизнь помнить то, что я говорил тебе и говорю.
Я махнул рукой и вышел. Затем не помню, что было ночью и на другой день.
Говорят, что я ходил по улицам без шапки, шатаясь, и громко пел, а за мною толпами ходили мальчишки и кричали:
- Маленькая польза! Маленькая польза!

XX

Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: "ничто не проходит". Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг наш имеет значение для настоящей и будущей жизни.
То, что я пережил, не прошло даром. Мои большие несчастья, мое терпение тронули сердца обывателей, и теперь меня уже не зовут маленькой пользой, не смеются надо мною, и, когда я прохожу торговыми рядами, меня уже не обливают водой. К тому, что я стал рабочим, уже привыкли и не видят ничего странного в том, что я, дворянин, ношу ведра с краской и вставляю стекла; напротив, мне охотно дают заказы, и я считаюсь уже хорошим мастером и лучшим подрядчиком, после Редьки, который хотя и выздоровел и хотя по-прежнему
красит без подмостков купола на колокольнях, но уже не в силах управляться с ребятами; вместо него я теперь бегаю по городу и ищу заказов, я нанимаю и рассчитываю ребят, я беру деньги взаймы под большие проценты. И теперь, ставши подрядчиком, я понимаю, как это из-за грошового заказа можно дня по три бегать по городу и искать кровельщиков. Со мною вежливы, говорят мне вы, и в домах, где я работаю, меня угощают чаем и присылают спросить, не хочу ли я обедать. Дети и девушки часто приходят и с любопытством и с грустью
смотрят на меня.
Как-то я работал в губернаторском саду, красил там беседку под мрамор.
Губернатор, гуляя, зашел в беседку и от нечего делать заговорил со мною, и я напомнил ему, как он когда-то приглашал меня к себе для объяснений. Он минуту вглядывался мне в лицо, потом сделал рот, как о, развел руками и оказал:
- Не помню!
Я постарел, стал молчалив, суров, строг, редко смеюсь, и говорят, что я стал похож на Редьку и, как он, нагоняю на ребят скуку своими бесполезными наставлениями.
Мария Викторовна, бывшая жена моя, живет теперь за границей, а ее отец, инженер, где-то в восточных губерниях строит дорогу и покупает там имения.
Доктор Благово тоже за границей. Дубечня перешла опять к госпоже Чепраковой, которая купила ее, выторговав у инженера двадцать процентов уступки. Моисей ходит уже в шляпе котелком; он часто приезжает в город на беговых дрожках по каким-то делам и останавливается около банка. Говорят, что он уже купил себе имение с переводом долга и постоянно справляется в банке насчет Дубечни, которую тоже собирается купить. Бедный Иван Чепраков долго шатался по городу, ничего не делая и пьянствуя. Я попытался было пристроить его к нашему делу, и одно время он вместе с нами красил крыши и вставлял стекла и даже вошел во вкус и, как настоящий маляр, крал олифу, просил на чай,
пьянствовал. Но скоро дело надоело ему, он заскучал и вернулся.в Дубечню, и потом ребята признавались мне, что он подговаривал их как-нибудь ночью вместе с ним убить Моисея и ограбить генеральшу.
Отец сильно постарел, сгорбился и по вечерам гуляет около своего дома.
Я у него не бываю.
Прокофий во время холеры лечил лавочников перцовкой и дегтем и брал за это деньги, и, как я узнал из нашей газеты, его наказывали розгами за то, что он, сидя в своей мясной лавке, дурно отзывался о докторах. Его приказчик
Николка умер от холеры. Карповна еще жива и по-прежнему любит и боится своего Прокофия. Увидев меня, она всякий раз печально качает головой и говорит со вздохом:
- Пропала твоя головушка!
В будни я бываю занят с раннего утра до вечера. А по праздникам, в хорошую погоду, я беру на руки свою крошечную племянницу (сестра ожидала мальчика, но родилась у нее девочка)и иду не спеша на кладбище. Там я стою или сижу и подолгу смотрю на дорогую мне могилу и говорю девочке, что тут лежит ее мама.
Иногда у могилы я застаю Анюту Благово. Мы здороваемся и стоим молча или говорим о Клеопатре, об ее девочке, о том, как грустно жить на этом свете. Потом, выйдя из кладбища, мы идем молча, и она замедляет шаг - нарочно, чтобы подольше идти со мной рядом. Девочка, радостная, счастливая, жмурясь от яркого дневного света, смеясь, протягивает к ней ручки, и мы останавливаемся и вместе ласкаем эту милую девочку.
А когда входим в город, Анюта Благово, волнуясь и краснея, прощается со мною и продолжает идти одна, солидная, суровая. И уже никто из встречных, глядя на нее, не мог бы подумать, что она только что шла рядом со мною и даже ласкала ребенка.

[tieuboingoan]

Иванов (1889)

Книга: Собрание сочинений Антона Павловича Чехова в 12 томах. Том 9.
Год издания: 1963 г.
Издатель: Государственное издательство Х
OCR: Бычков М.Н.



ДРАМА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Иванов Николай Алексеевич, непременный член по крестьянским делам
присутствия.
Анна Петровна, его жена, урожденная Сарра Абрамсон.
Шабельский Матвей Семенович, граф, его дядя по матери.
Лебедев Павел Кириллыч, председатель земской управы.
Зинаида Савишна, его жена.
Саша, дочь Лебедевых, 20 лет.
Львов Евгений Константинович, молодой земский врач.
Бабакина Марфа Егоровна, молодая вдова, помещица, дочь богатого купца.
Косых Дмитрий Никитич, акцизный.
Боркин Михаил Михайлович, дальний родственник Иванова и управляющий его
имением.
Авдотья Назаровна, старуха с неопределенною профессией. Егорушка,
нахлебник Лебедевых.
1-й гость.
2-й гость.
3-й гость.
4-й гость.
Петр, лакей Иванова.
Гаврила, лакей Лебедевых.
Гости обоего пола, лакеи.

Действие происходит в одном из уездов средней полосы России.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

I

Сад в имении Иванова. Слева фасад дома с террасой. Одно окно открыто. Перед
террасой широкая полукруглая площадка, от которой в сад, прямо и вправо,
идут аллеи. На правой стороне садовые диванчики и столики. На одном из
последних горит лампа. Вечереет. При поднятии занавеса слышно, как в доме
разучивают дуэт на рояле и виолончели.
Иванов и Боркин.
Иванов сидит за столом и читает книгу. Боркин в больших сапогах, с ружьем
показывается в глубине сада; он навеселе; увидев Иванова, на цыпочках идет к
нему и, поравнявшись с ним, прицеливается в его лицо.

Иванов (увидев Боркина, вздрагивает и вскакивает). Миша, бог знает
что... вы меня испугали... Я и так расстроен, а вы еще с глупыми шутками...
(Садится.) Испугал и радуется...
Боркин (хохочет). Ну, ну... виноват, виноват. (Садится рядом.) Не буду
больше, не буду... (Снимает фуражку.) Жарко. Верите ли, душа моя, в
какие-нибудь три часа семнадцать верст отмахал... замучился... Пощупайте-ка,
как у меня сердце бьется... Иванов (читая). Хорошо, после.
Боркин. Нет, вы сейчас пощупайте. (Берет его руку и прикладывает к
груди.) Слышите? Ту-ту-ту-ту-ту-ту. Это значит, у меня порок сердца. Каждую
минуту могу скоропостижно умереть. Послушайте, вам будет жаль, если я умру?
Иванов. Я читаю... после...
Боркин. Нет, серьезно, вам будет жаль, если я вдруг умру? Николай
Алексеевич, вам будет жаль, если я умру? Иванов. Не приставайте! Боркип.
Голубчик, скажите: будет жаль? Иванов. Мне жаль, что от вас водкой пахнет.
Это, Миша, противно.
Боркин (смеется). Разве пахнет? Удивительное дело... Впрочем, тут пет
ничего удивительного. В Плесниках я встретил следователя, и мы, признаться,
с ним рюмок по восьми стукнули. В сущности говоря, пить очень вредно.
Послушайте, ведь вредно? А? Вредно?
Иванов. Это наконец невыносимо... Поймите, Миша, что это
издевательство...
Боркин. Ну, ну... виноват, виноват!.. Бог с вами, сидите себе...
(Встает и идет.) Удивительный народ, даже и поговорить нельзя.
(Возвращается.) Ах да! Чуть было не забыл... Пожалуйте восемьдесят два
рубля!..
Иванов. Какие восемьдесят два рубля?
Боркин. Завтра рабочим платить.
Иванов. У меня нет.
Боркин. Покорнейше благодарю! (Дразнит.) У меня нет... Да ведь нужно
платить рабочим? Нужно?
Иванов. Не знаю. У меня сегодня ничего нет. Подождите до первого числа,
когда жалованье получу.
Боркин. Вот и извольте разговаривать с такими субъектами!.. Рабочие
придут за деньгами не первого числа, а завтра утром!..
Иванов. Так что же мне теперь делать? Ну, режьте меня, пилите... И что
у вас за отвратительная манера приставать ко мне именно тогда, когда я
читаю, пишу или...
Боркин. Я вас спрашиваю: рабочим нужно платить или нет? Э, да что с
вами говорить!.. (Машет рукой.) Помещики тоже, черт подери,
землевладельцы... Рациональное хозяйство... Тысяча десятин земли - и ни
гроша в кармане... Винный погреб есть, а штопора нет... Возьму вот и продам
завтра тройку! Да-с!.. Овес на корню продал, а завтра возьму и рожь продам.
(Шагает по сцене.) Вы думаете, я стану церемониться? Да? Ну нет-с, не на
такого напали...

II

Те же, Шабельский (за сценой) и Анна Петровна.

Голос Шабельского за окном: "Играть с вами нет никакой возможности... Слуха
у вас меньше, чем у фаршированной щуки, а туше возмутительное".

Анна Петровна (показывается в открытом окне). Кто здесь сейчас
разговаривал? Это вы, Миша? Что вы так шагаете?
Боркин. С вашим Nicolas-voila еще не так зашагаешь.
Анна Петровна. Послушайте, Миша, прикажите принести на крокет сена.
Боркин (машет рукой). Оставьте вы меня, пожалуйста...
Анна Петровна. Скажите, какой тон... К вам этот тон совсем не идет.
Если хотите, чтобы вас любили женщины, то никогда при них не сердитесь и не
солидничайте... (Мужу.) Николай, давайте на сене кувыркаться!..
Иванов. Тебе, Анюта, вредно стоять у открытого окна. Уйди,
пожалуйста... (Кричит.) Дядя, закрой окно!

Окно закрывается.

Боркин. Ни забывайте еще, что через два дня нужно проценты платить
Лебедеву.
Иванов. Я помню. Сегодня я буду у Лебедева и попрошу его подождать...
(Смотрит на часы.)
Боркин. Вы когда туда поедете?
Иванов. Сейчас.
Боркин (живо). Постойте, постойте!.. ведь сегодня, кажется, день
рождения Шурочки... Те-те-те-те... А я забыл... Вот память, а? (Прыгает.)
Поеду, поеду... (Поет.) Поеду... Пойду выкупаюсь, пожую бумаги, приму три
капли нашатырного спирта и - хоть сначала начинай... Голубчик, Николай
Алексеевич, мамуся моя, ангел души моей, вы все нервничаете, ноете,
постоянно в мерилехлюндии, а ведь мы вместе черт знает каких делов могли бы
наделать! Для вас я на все готов... Хотите, я для вас на Марфуше Бабакиной
женюсь? Половина приданого ваша... То есть не половина, а все берите, все!..
Иванов. Будет вам вздор молоть...
Боркин. Нет, серьезно! Хотите, я на Марфуше женюсь? Приданое пополам...
Впрочем, зачем я это вам говорю? Разве вы поймете? (Дразнит.) "Будет вздор
молоть". Хороший вы человек, умный, но в вас не хватает этой жилки, этого,
понимаете ли, взмаха. Этак бы размахнуться, чтобы чертям тошно стало... Вы
психопат, нюня, а будь вы нормальный человек, то через год имели бы миллион.
Например, будь у меня сейчас две тысячи триста рублей, я бы через две недели
имел двадцать тысяч. Не верите? И это, по-вашему, вздор? Нет, не вздор...
Вот дайте мне две тысячи триста рублей, и я через неделю доставлю вам
двадцать тысяч. На том берегу Овсянов продает полоску земли, как раз против
нас, на две тысячи триста рублей. Если мы купим эту полоску, то оба берега
будут наши. А если оба берега будут наши, то, понимаете ли, мы имеем право
запрудить реку. Ведь так? Мы мельницу будем строить, и, как только мы
объявим, что хотим запруду сделать, так все, которые живут вниз но реке,
поднимут гвалт, а мы сейчас: коммен-зиир {подите-ка сюда (от нем.: kommen
Sie hier.}, - если хотите, чтобы плотины не было, заплатите. Понимаете?
Заревская фабрика даст пять тысяч, Корольков три тысячи, монастырь даст пять
тысяч...
Иванов. Все это, Миша, фокусы... Если не хотите со мною ссориться, то
держите их при себе.
Боркин (садится за стол). Конечно!.. Я так и знал!. И сами ничего не
делаете, и меня связываете...



III

Те же, Шабельский и Львов.

Шабельский (выходя со Львовым из дома). Доктора - те же адвокаты, с тою
только разницей, что адвокаты только грабят, а доктора и грабят и убивают...
Я не говорю о присутствующих. (Садится на диванчик.) Шарлатаны,
эксплуататоры... Может быть, в какой-нибудь Аркадии попадаются исключения из
общего правила, но... я в свою жизнь пролечил тысяч двадцать и не встретил
ни одного доктора, который не казался бы мне патентованным мошенником.
Боркин (Иванову). Да, сами ничего не делаете и меня связываете. Оттого
у нас и денег нет...
Шабельский. Повторяю, я не говорю о присутствующих... Может быть, есть
исключения, хотя, впрочем... (Зевает.)
Иванов (закрывая книгу). Что, доктор, скажете?
Львов (оглядываясь на окно). То же, что и утром говорил: ей немедленно
нужно в Крым ехать. (Ходит по сцене.)
Шабельскшй (прыскает). В Крым!.. Отчего, Миша, мы с тобою не лечим? Это
так просто... Стала перхать или кашлять от скуки какая-нибудь мадам Анго или
Офелия, бери сейчас бумагу и прописывай по правилам науки: сначала молодой
доктор, потом поездка в Крым, в Крыму татарин...
Иванов (графу). Ах, не зуди ты, зуда! (Львову.) Чтобы ехать в Крым,
нужны средства. Допустим, что я найду их, но ведь она решительно
отказывается от этой поездки...
Львов. Да, отказывается.

Пауза.

Боркин. Послушайте, доктор, разве Анна Петровна уж так серьезно больна,
что необходимо в Крым ехать?..
Львов (оглядывается на окно). Да, чахотка...
Боркин. Псс!.. нехорошо... Я сам давно уже по лицу замечал, что она не
протянет долго.
Львов. Но... говорите потише... в доме слышно...

Пауза.

Боркин (вздыхая). Жизнь наша... Жизнь человеческая подобна цветку,
пышно произрастающему в поле: пришел козел, съел и - нет цветка...
Шабельский. Все вздор, вздор и вздор... (Зевает.) Вздор и плутни.

Пауза.

Боркин. А я, господа, тут все учу Николая Алексеевиа деньги наживать.
Сообщил ему одну чудную идею, но мой порох, но обыкновению, упал на влажную
почву. Ему не втолкуешь... Посмотрите, на что он похож: меланхолия, сплин,
тоска, хандра, грусть...
Шабельский (встает и потягивается). Для всех ты, гениальная башка,
изобретаешь и учишь всех, как жить, а меня хоть бы раз поучил... Поучи-ка,
умная голова, укажи выход...
Боркин (встает). Пойду купаться... Прощайте, господа... (Графу.) У вас
двадцать выходов есть... На вашем месте я через неделю имел бы тысяч
двадцать. (Идет.)
Шабельский (идет за ним). Каким это образом? Hy-ка, научи.
Боркин. Тут и учить нечему. Очень просто... (Возвращается.) Николай
Алексеевич, дайте мне рубль!

Иванов молча дает ему деньги.

Merci! (Графу.) У вас еще много козырей на руках.
Шабельский (идя за ним). Ну, какие же?
Боркин. На вашем месте я через неделю имел бы тысяч тридцать, если не
больше. (Уходит с графом.)
Иванов (после паузы). Лишние люди, лишние слова, необходимость отвечать
на глупые вопросы - все это, доктор, утомило меня до болезни. Я стал
раздражителен, вспыльчив, резок, мелочен до того, что не узнаю себя. По
целым дням у меня голова болит, бессонница, шум в ушах... А деваться
положительно некуда... Положительно...
Львов. Мне, Николай Алексеевич, нужно серьезно поговорить с вами.
Иванов. Говорите.
Львов. Я об Анне Петровне. (Садится.) Она не соглашается ехать в Крым,
но с вами она поехала бы.
Иванов (подумав). Чтобы ехать вдвоем, нужны средства. К тому же мне не
дадут продолжительного отпуска. В этом году я уже брал раз отпуск...
Львов. Допустим, что это правда. Теперь далее. Самое главное лекарство
от чахотки - это абсолютный покой, а ваша жена не знает ни минуты покоя. Ее
постоянно волнуют ваши отношения к ней. Простите, я взволнован и буду
говорить прямо. Ваше поведение убивает ее.

Пауза.

Николай Алексеевич, позвольте мне думать о вас лучше!..
Иванов. Все это правда, правда... Вероятно, я страшно виноват, по мысли
мои перепутались, душа скована какой-то ленью, и я не в силах понимать себя.
Не понимаю ни людей, ни себя... (Взглядывает на окно.) Нас могут услышать,
пойдемте пройдемся.

Встают.

Я, милый друг, рассказал бы вам с самого начала, но история длинная и такая
сложная, что до утра не расскажешь.

Идут.

Анюта замечательная, необыкновенная женщина... Ради меня она переменила
веру, бросила отца и мать, ушла от богатства, и если бы я потребовал еще
сотню жертв, она принесла бы их, не моргнув глазом. Ну-с, а я ничем не
замечателен и ничем не жертвовал. Впрочем, это длинная история... Вся суть в
том, милый доктор (мнется), что... короче говоря, женился я по страстной
любви и клялся любить вечно, но... прошло пять лет, она все еще любит меня,
а я... (Разводит руками.) Вы вот говорите мне, что она скоро умрет, а я не
чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление. Если со
стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно; саж же я не понимаю,
что делается с моей душой...

Уходят по аллее.



IV

Шабельский, потом Анна Петровна.

Шабельский (входит и хохочет). Честное слово, это не мошенник, а
мыслитель, виртуоз! Памятник ему нужно поставить. В себе одном совмещает
современный гной во всех видах: и адвоката, и доктора, и кукуевца, и
кассира. (Садится на нижнюю ступень террасы.) И ведь нигде, кажется, курса
не кончил, вот что удивительно... Стало быть, каким был бы гениальным
подлецом, если бы еще усвоил культуру, гуманитарные науки! "Вы, говорит,
через неделю можете иметь двадцать тысяч. У вас, говорит, еще на руках
козырной туз - ваш графский титул. (Хохочет.) За вас любая девица пойдет с
приданым..."

Анна Петровна открывает окно и глядит вниз.

"Хотите, говорит, посватаю за вас Марфушу?" Qui est ce que c'est {Кто это
(фр.).}, Марфуша? Ax, это та, Балабалкина... Бабакалкина... эта, что на
прачку похожа.
Анна Петровна. Это вы, граф?
Шабельский. Что такое?

Анна Петровна смеется.

(Еврейским акцентом.) Зачиво вы смеетесь?
Анна Петровна. Я вспомнила одну вашу фразу. Помните, вы говорили за
обедом? Вор прощеный, лошадь... Как это?
Шабельский. Жид крещеный, вор прощеный, конь леченый - одна цена.
Анна Петровна (смеется). Вы даже простого каламбура не можете сказать
без злости. Злой вы человек. (Серьезно.) Не шутя, граф, вы очень злы. С вами
жить скучно и жутки. Всегда вы брюзжите, ворчите, все у вас подлецы и
негодяи. Скажите мне, граф, откровенно: говорили вы когда-нибудь о ком
хорошо?
Шабельский. Это что за экзамен?
Анна Петровна. Живем мы с вами под одною крышей уже пять лет, и я ни
разу не слыхала, чтобы вы отзывались о людях спокойно, без желчи и без
смеха. Что вам люди сделали худого? И неужели вы думаете, что вы лучше всех?
Шабельский. Вовсе я этого не думаю. Я такой же мерзавец и свинья в
ермолке, как все. Моветон {Человек дурного тона (фр. mauvais ton).} и старый
башмак. Я всегда себя браню. Кто я? Что я? Был богат, свободен, немного
счастлив, а теперь... нахлебник, приживалка, обезличенный шут. Я негодую,
презираю, а мне в ответ смеются; я смеюсь, на меня печально кивают головой и
говорят: спятил старик... А чаще всего меня не слышат и не замечают...
Анна Петровна (покойно). Опять кричит...
Шабельский. Кто кричит?
Анна Петровна. Сова. Каждый вечер кричит.
Шабельский. Пусть кричит. Хуже того, что уже есть, не, может быть.
(Потягивается.) Эх, милейшая Сарра, выиграй я сто или двести тысяч, показал
бы я вам, где раки зимуют!.. Только бы вы меня и видели. Ушел бы я из этой
ямы, от даровых хлебов, и ни ногой бы сюда до самого Страшного суда...
Анна Петровна. А что бы вы сделали, если бы вы выиграли?
Шабельский (подумав). Я прежде всего поехал бы в Москву и цыган
послушал. Потом... потом махнул бы в Париж. Нанял бы себе там квартиру,
ходил бы в русскую церковь.
Анна Петровна. А еще что?
Шабельский. По целым дням сидел бы на жениной могиле и думал. Так бы я
и сидел на могиле, пока не околел. Жена в Париже похоронена...

Пауза.

Анна Петровна. Ужасно скучно. Сыграть нам дуэт еще, что ли?
Шабельский. Хорошо, приготовьте ноты.




V

Шaбельский, Иванов и Львов.

Иванов (показывается на аллее со Львовым). Вы, милый друг, кончили курс
только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право
вам советовать. Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на
синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких
красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и
монотоннее фон, тем лучше. Голубчик, не воюйте вы в одиночку с тысячами, не
сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены... Да храпит вас бог от
всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей...
Запритесь себе в свою раковину и делайте свое маленькое, богом данное
дело... Это теплее, честнее и здоровее. А жизнь, которую я пережил, - как
ока утомительна! Ах, как утомительна!.. Сколько ошибок, несправедливостей,
сколько нелепого... (Увидев графа, раздраженно.) Всегда ты, дядя, перед
глазами вертишься, не даешь поговорить наедине!
Шабельский (плачущим голосом). А, черт меня возьми, нигде приюта нет!
(Вскакивает и идет в дом.)
Иванов (кричит ему вслед). Ну, виноват, виноват! (Львову.) За что я его
обидел? Пет, я решительно развинтился. Надо будет с собою что-нибудь
сделать. Надо...
Львов (волнуясь). Николай Алексеевич, я выслушал вас и... и, простите,
буду говорить прямо, без обиняков. В вашем голосе, в вашей интонации, не
говоря уж о словах, столько бездушного эгоизма, столько холодного
бессердечия... Близкий вам человек погибает оттого, что он вам близок, дни
его сочтены, а вы... вы можете не любить, ходить, давать советы,
рисоваться... Не могу я вам высказать, нет у меня дара слова, но... по вы
мне глубоко несимпатичны!..
Иванов. Может быть, может быть... Вам со стороны виднее. Очень
возможно, что вы меня понимаете... Вероятно, я очень, очень виноват...
(Прислушивается.) Кажется, лошадей подали. Пойду одеваться... (Идет к дому и
останавливается.) Вы, доктор, не любите меня и не скрываете этого. Это
делает честь вашему сердцу... (Уходит в дом.)
Львов (один). Проклятый характер... Опять упустил случай и не поговорил
с ним как следует... Не могу говорить с ним хладнокровно! Едва раскрою рот и
скажу одно слово, как у меня вот тут (показывает на грудь) начинает душить,
переворачиваться, и язык прилипает к горлу. Ненавижу этого Тартюфа,
возвышенного мошенника, всею душой... Вот уезжает... У несчастной жены все
счастье в том, чтобы он был возле нее, она дышит им, умоляет его провести с
нею хоть один вечер, а он... он не может... Ему, видите ли, дома душно и
тесно. Если он хоть один вечер проведет дома, то с тоски пулю себе пустит в
лоб. Бедный... ему нужен простор, чтобы затеять какую-нибудь новую
подлость... О, я знаю, зачем ты каждый вечер ездишь к этим Лебедевым! Знаю!



VI

Львов, Иванов (в шляпе и пальто), Шабельский и Анна Петровна.

Шабельский (выходя с Ивановым и с Анной Петровной из дому). Наконец,
Nicolas, это бесчеловечно!.. Сам уезжаешь каждый вечер, а мы остаемся одни.
От скуки ложимся спать в восемь часов. Это безобразие, а не жизнь! И почему
это тебе можно ездить, а нам нельзя? Почему?
Анна Петровна. Граф, оставьте его! Пусть едет, пусть...
Иванов (жене). Ну, куда ты, больная, поедешь? Ты больна, и тебе нельзя
после заката солнца быть на воздухе... Спроси вот доктора. Ты не дитя,
Анюта, нужно рассуждать... (Графу.) А тебе зачем туда ехать?
Шабельский. Хоть к черту в пекло, хоть к крокодилу в зубы, только чтоб
не здесь оставаться. Мне скучно! Я отупел от скуки! Я надоел всем. Ты
оставляешь меня дома, чтобы ей не было одной скучно, а я ее загрыз, заел!
Анна Петровна. Оставьте его, граф, оставьте! Пусть едет, если ему там
весело.
Иванов. Аня, к чему этот тон? Ты знаешь, я не за весельем туда еду! Мне
нужно поговорить о векселе.
Анна Петровна. Не понимаю, зачем ты оправдываешься? Поезжай! Кто тебя
держит?
Иванов. Господа, не будемте есть друг друга! Неужели это так
необходимо?!
Шабельский (плачущим голосом). Nicolas, голубчик, ну, я прошу тебя,
возьми меня с собою! Я погляжу там мошенников и дураков и, может быть,
развлекусь. Ведь я с самой пасхи нигде не был!
Иванов (раздраженно). Хорошо, поедем! Как вы мне все надоели!
Шабельский. Да? Ну, merci, merci... (Весело берет его под руку и
отводит в сторону.) Твою соломенную шляпу можно надеть?
Иванов. Можно, только поскорей, пожалуйста!

Граф бежит в дом.

Как вы все надоели мне! Впрочем, господи, что я говорю? Аня, я говорю с
тобою невозможным тоном. Никогда этого со мною раньше не было. Ну, прощай,
Аня, я вернусь к часу.
Анна Петровна. Коля, милый мои, останься дома!
Иванов (волнуясь). Голубушка моя, родная моя, несчастная, умоляю тебя,
не мешай мне уезжать по вечерам из дому. Это жестоко, несправедливо с моей
стороны, по позволяй мне делать эту несправедливость! Дома мне мучительно
тяжело! Как только прячется солнце, душу мою начинает давить тоска. Какая
тоска! Не спрашивай, отчего это. Я сам не знаю. Клянусь, не знаю! Здесь
тоска, а поедешь к Лебедевым, там еще хуже; вернешься оттуда, а здесь опять
тоска, и так всю ночь... Просто отчаяние!..
Анна Петровна. Коля... а то остался бы! Будем, как прежде,
разговаривать... Поужинаем вместе, будем читать... Я и брюзга разучили для
тебя много дуэтов... (Обнимает его.) Останься!..

Пауза.

Я тебя не понимаю. Это уж целый год продолжается. Отчего ты изменился?
Иванов. Не знаю, не знаю...
Анна Петровна. А почему ты не хочешь, чтобы я уезжала вместе с тобою по
вечерам?
Иванов. Если тебе нужно, то, пожалуй, скажу. Немножко жестоко это
говорить, по лучше сказать... Когда меня мучает тоска, я... я начинаю тебя
не любить. Я и от тебя бегу в это время. Одним словом, мне нужно уезжать из
дому.
Анна Петровна. Тоска? понимаю, понимаю... Знаешь что, Коля? Ты
попробуй, как прежде, петь, смеяться, сердиться... Останься, будем смеяться,
пить наливку и твою тоску разгоним в одну минуту. Хочешь, я буду петь? Или
пойдем сядем у тебя в кабинете, в потемках, как прежде, и ты мне про свою
тоску расскажешь... У тебя такие страдальческие глаза! Я буду глядеть в них
и плакать, и нам обоим станет легче... (Смеется и плачет.) Или, Коля, как?
Цветы повторяются каждую весну, а радости - нет? Да? Ну, поезжай, поезжай...
Иванов. Ты помолись за меня богу, Аня! (Идет, останавливается и
думает.) Нет, не могу! (Уходит.)
Анна Петровна. Поезжай... (Садится у стола.) Львов (ходит по сцене).
Анна Петровна, возьмите себе за правило: как только бьет шесть часов, вы
должны идти в комнаты и не выходить до самого утра. Вечерняя сырость вредна
вам.
Анна Петровна. Слушаю-с.
Львов. Что "слушаю-с"! Я говорю серьезно.
Анна Петровна. А я не хочу быть серьезною. (Кашляет.)
Львов. Вот видите, - вы уже кашляете...



VII

Львов, Анна Петровна и Шабельский.

Шабельский (в шляпе и пальто выходит из дому). А где Николай? Лошадей
подали? (Быстро идет и целует руку Анис Петровне.) Покойной ночи, прелесть!
(Гримасничает.) Геват! Жвините, пожалуста! (Быстро уходит.)
Львов. Шут!

Пауза; слышны далекие звуки гармоники.

Анна Петровна. Какая скука!.. Вон кучера и кухарки задают себе бал, а
я... я - как брошенная... Евгений Константинович, где вы там шагаете? Идите
сюда, сядьте!..
Львов. Не могу я сидеть.

Пауза.

Анна Петровна. На кухне "чижика" играют. (Поет.) "Чижик, чижик, где ты
был? Под горою водку пил".

Пауза.

Доктор, у вас есть отец и мать?
Львов. Отец умер, а мать есть.
Анна Петровна. Вы скучаете по матери?
Львов. Мне некогда скучать.
Анна Петровна (смеется). Цветы повторяются каждую весну, а радости -
нет. Кто мне сказал эту фразу? Дай бог память... Кажется, сам Николай
сказал. (Прислушивается.) Опять сова кричит!
Львов. Ну и пусть кричит.
Анна Петровна. Я, доктор, начинаю думать, что судьба меня обсчитала.
Множество людей, которые, может быть, и не лучше меня, бывают счастливы и
ничего не платят за свое счастье. Я же за все платила, решительно за все!..
И как дорого! За что брать с меня такие ужасные проценты?.. Душа моя, вы все
осторожны со мною, деликатничаете, боитесь сказать правду, по думаете, я не
знаю, какая у меня болезнь? Отлично знаю. Впрочем, скучно об этом
говорить... (Еврейским акцентом.) Жвините, пожалуста! Вы умеете рассказывать
смешные анекдоты?
Львов. Не умею.
Анна Петровна. А Николай умеет. И начинаю я также удивляться
несправедливости людей: почему на любовь не отвечают любовью и за правду
платят ложью? Скажите: до каких пор будут ненавидеть меня отец и мать? Они
живут за пятьдесят верст отсюда, а я день и ночь, даже во сне, чувствую их
ненависть. А как прикажете понимать тоску Николая? Он говорит, что не любит
меня только по вечерам, когда его гнетет тоска. Это я понимаю и допускаю, но
представьте, что он разлюбил меня совершенно! Конечно, это невозможно, ну -
а вдруг? Нет, нет, об этом и думать даже не надо. (Поет.) "Чижик, чижик, где
ты был?.." (Вздрагивает.) Какие у меня страшные мысли!.. Вы, доктор, не
семейный и не можете понять многого...
Львов. Вы удивляетесь... (Садится рядом.) Нет, я... я удивляюсь,
удивляюсь вам! Ну, объясните, растолкуйте мне, как это вы, умная, честная,
почти святая, позволили так нагло обмануть себя и затащить вас в это совиное
гнездо? Зачем вы здесь? Что общего у вас с этим холодным, бездушным... но
оставим вашего мужа! - что у вас общего с этою пустою, пошлою средой? О
господи боже мой!.. Этот вечно брюзжащий, заржавленный, сумасшедший граф,
этот пройдоха, мошенник из мошенников, Миша со своею гнусною физиономией...
Объясните же мне, к чему вы здесь? Как вы сюда попали?..
Анна Петровна (смеется). Вот точно так же и он когда-то говорил...
Точь-в-точь... Но у него глаза больше, и, бывало, как он начнет говорить о
чем-нибудь горячо, так они как угли... Говорите, говорите!..
Львов (встает и машет рукой). Что мне говорить? Идите в комнаты...
Анна Петровна. Вы говорите, что Николай то да се, пятое, десятое.
Откуда вы его знаете? Разве за полгода можно узнать человека? Это, доктор,
замечательный человек, и я жалею, что вы по знали его года два-три тому
назад. Он теперь хандрит, молчит, ничего не делает, но прежде... Какая
прелесть!.. Я полюбила его с первого взгляда. (Смеется.) Взглянула, а меня
мышеловка - хлоп! Он сказал: пойдем... Я отрезала от себя все, как, знаете,
отрезают гнилые листья ножницами, и пошла...

Пауза.

А теперь не то... Теперь он едет к Лебедевым, чтобы развлечься с другими
женщинами, а я... сижу в саду и слушаю, как сова кричит...

Стук сторожа.

Доктор, а братьев у вас нет?
Львов. Нет.

Анна Петровна рыдает.

Ну, что еще? Что вам?
Анна Петровна (встает). Я не могу, доктор, я поеду туда...
Львов. Куда это?
Анна Петровна. Туда, где он... Я поеду... Прикажите заложить лошадей.
(Бежит в дом.)
Львов. Нет, я решительно отказываюсь лечить при таких условиях! Мало
того, что ни копейки не платят, но еще душу вы ворачивают вверх дном!.. Нет,
я отказываюсь! Довольно!.. (Идет в дом.)

Занавес.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Зал в доме Лебедевых; прямо выход в сад: направо и налево двери. Старинная,
дорогая мебель. Люстра, канделябры и картины - все это в чехлах; Зинаида
Савишна, Косых, Авдотья Назаровна, Егорушка, Гаврила, горничная, старухи
гостьи, барышни и Бабакина.
Зинаида Савишна сидит на диване. По обе стороны ее на креслах старухи
гостьи; на стульях молодежь. В глубине, около выхода в сад, играют в карты;
между играющими: Косых, Авдотья Назаровна и Егорушка. Гаврила стоит у правой
двери; горничная разносит на подносе лакомства. Из сада в правую дверь и
обратно в продолжение всего действия циркулируют гости. Бабакина выходит из
правой двери и направляется к Зинаиде Савишне.

Зинаида Савцшна (радостно). Душечка, Марфа Егоровна...
Бабакина. Здравствуйте, Зинаида Савишна! Честь имею вас поздравить с
новорожденною...

Целуются.

Дай бог, чтоб...
Зинаида Савпшна. Благодарю вас, душечка, я так рада... Ну, как ваше
здоровье?..
Бабакина. Очень вами благодарна. (Садится рядом на диван.)
Здравствуйте, молодые люди!..

Гости встают и кланяются.

1-й гость (смеется). Молодые люди... а вы разве старая?
Бабакина (вздыхая). Где уж нам в молодые лезть...
1-й гость (почтительно смеясь). Помилуйте, что вы... Одно только
звание, что вдова, а вы любой девице можете десять очков вперед дать.

Гаврила подносит Бабакиной чай.

Зинаида Савишна (Гавриле). Что же ты так подаешь? Принес бы
какого-нибудь варенья. Кружовенного, что ли...
Бабакина. Не беспокойтесь, очень вами благодарна.

Пауза.

1-й гость. Вы, Марфа Егоровна, через Мушкино ехали?..
Бабакина. Нет, на Займище. Тут дорога лучше.
1-й гость. Так-с.
Косых. Два пики.
Егорушка. Пас.
Авдотья Назаровна. Пас.
2-й гость. Пас.
Бабакина. Выигрышные билеты, душечка Зинаида Савишна, опять пошли шибко
в гору. Видано ли дело: первый заем стоит уж двести семьдесят, а второй без
малого двести пятьдесят... Никогда этого не было...
Зинаида Савишна (вздыхает). Хорошо, у кого их много...
Бабакина. Не скажите, душечка; хоть они и в большой цене, а держать в
них капитал невыгодно. Одна страховка сживает со света.
Зинаида Савишна. Так-то так, а все-таки, моя милая, надеешься...
(Вздыхает.) Бог милостив...
3-й гость. С моей точки зрения, mesdames, я так рассуждаю, что в
настоящее время иметь капитал очень невыгодно. Процентные бумаги дают весьма
немного дивиденда, а пускать деньги в оборот чрезвычайно опасно. Я так
понимаю, mesdames, что человек, который в настоящее время имеет капитал,
находится более в критическом положении, чем тот, mesdames, который...
Бабакина (вздыхает). Это верно!

1-й гость зевает.

А разве можно при дамах зевать?
1-й гость. Pardon, mesdames {Простите, сударыня (фр.).}, это я
нечаянно.

Зинаида Савишна встает и уходит в правую дверь; продолжительное молчание.

Егорушка. Два бубны.
Авдотья Назаровна. Пас.
2-й гость. Пас.
Косых. Пас.
Бабакина (в сторону). Господи, какая скука, помереть можно!



II

Те же. Зинаида Савишна и Лебедев.

Зинаида Савишна (выходя из правой двери с Лебедевым, тихо). Что уселся
там? Примадонна какая! Сиди с гостями! (Садится на прежнее место.)
Лебедев (зевает). Ох, грехи наши тяжкие! (Увидев Бабанину.) Батюшки,
мармелад сидит! Рахат-лукум!.. (Здоровается.) Как ваше драгоценнейшее?..
Бабакина. Очень вами благодарна.
Лебедев. Ну, слава богу!.. Слава богу! (Садится в кресло) Так, так...
Гаврила!

Гаврила подносит ему рюмку водки и стакан воды; он выпивает водку и запивает
водой.

1-й гость. На доброе здоровье!..
Лебедев. Какое уж тут доброе здоровье!.. Околеванца нет, и на том
спасибо. (Жене.) Зюзюшка, а где же паша новорожденная?
Косых (плаксиво). Скажите мне: ну, за что мы остались без взятки?
(Вскакивает.) Ну, за что мы проиграли, черт меня подери совсем?
Авдотья Назаровна (вскакивает и сердито). А за то, что если ты,
батюшка, не умеешь играть, так не садись. Какое ты имеешь полное право
ходить в чужую масть? Вот и остался у тебя маринованный туз!..

Оба бегут из-за стола вперед.

Косых (плачущим голосом). Позвольте, господа... У меня в бубнах: туз,
король, дама, коронка сам-восемь, туз пик и одна, снимаете ли, одна
маленькая червонка, а она, черт знает, не могла объявить маленький шлем!.. Я
сказал: без козыря...
Авдотья Назаровна (перебивая). Это я сказала: без козыря! Ты сказал:
два без козыря...
Косых. Это возмутительно!.. Позвольте... у вас... у меня... вас...
(Лебедеву.) Да вы посудите, Павел Кириллыч... У меня на бубнах: туз, король,
дама, коронка сам-восемь...
Лебедев (затыкает уши). Отстань, сделай милость... отстань... С
Авдотья Назаровна (кричит). Это я сказала: без козыря!
Косых (свирепо). Будь я подлец и анафема, если я сяду еще когда-нибудь
играть с этою севрюгой! (Быстро уходит в сад.)

2-й гость уходит за ним, за столом остается Егорушка.

Авдотья Назаровна. Уф!.. Даже в жар от него бросио... Севрюга!.. Сам ты
севрюга!..
Бабакина. Да и вы, бабушка, сердитая...
Авдотья Назаровна (увидев Бабакину, всплескивает уками). Ясочка моя,
красавица!.. Она здесь, а я, куриная слеиоа, и не вижу... Голубочка...
(Целует ее в плечо и садится рядом.) Вот радость! Дай же я на тебя погляжу,
лебедь белая! Тьфу, тьфу, тьфу... чтоб не сглазить!..
Лебедев. Ну, распелась... Жениха бы ей лучше подыскала...
Авдотья Назаровна. И найду! В гроб, грешница, не лягу, а ее да Санечку
замуж выдам!.. В гроб не лягу... (Вздох.) Только вот где их найдешь нынче,
женихов-то? Вой они, наши женихи-то, сидят нахохлившись, словно петухи
мокрые!..
3-й гость. Весьма неудачное сравнение. С моей точки зрения, mesdames,
если теперешние молодые люди предпочитают холостую жизнь, то в этом
виноваты, так сказать, социальные условия...
Лебедев. Ну, ну!.. не философствуй!.. не люблю!..



III

Те же и Саша.

Саша (входит и идет к отцу). Такая великолепная погода, а вы сидите
здесь, господа, в духоте.
Зинаида Савишна. Сашенька, разве ты не видишь, что у нас Марфа
Егоровна?
Саша. Виновата. (Идет к Бабакиной и здоровается.)
Бабакина. Загорделась, Санечка, загорделась, хоть бы разок приехала.
(Целуется.) Поздравляю, душечка...
Саша. Благодарю. (Садится рядом с отцом.)
Лебедев. Да, Авдотья Назаровна, трудно теперь с женихами. Не то что
жениха - путевых шаферов достать негде. Нынешняя молодежь, не в обиду будь
сказано, какая-то, господь с нею, кислая, переваренная... Ни поплясать, ни
поговорить, ни выпить толком...
Авдотья Назаровна. Ну, пить-то они все мастера, только дай...
Лебедев. Не велика штука пить, - пить и лошадь умеет... Нет, ты с
толком выпей!.. В наше время, бывало, день-деньской с лекциями бьешься, а
как только настал вечер, идешь прямо куда-нибудь на огонь и до самой зари
волчком вертишься... И пляшешь, и барышень забавляешь, и эта штука. (Щелкает
себя по шее.) Бывало, и брешешь и философствуешь, пока язык не отнимется...
А нынешние... (Машет рукой.) Не понимаю... Ни богу свечка, ни черту кочерга.
Во всем уезде есть только один путевый малый, да и тот женат (вздыхает) и,
кажется, уж беситься стал...
Бабакина. Кто это?
Лебедев. Николаша Иванов.
Бабакина. Да, он хороший мужчина (делает гримасу), только несчастный!..
Зинаида Савишна. Еще бы, душечка, быть ему счастливым! (Вздыхает.) Как
он, бедный, ошибся!.. Женился на своей жидовке и так, бедный, рассчитывал,
что отец и мать за нею золотые горы дадут, а вышло совсем напротив... С того
времени, как она переменила веру, отец и мать знать ее не хотят, прокляли...
Так ни копейки и не получил. Теперь кается, да уж поздно...
Саша. Мама, это неправда.
Бабакина (горячо). Шурочка, как же неправда? Ведь это все знают. Ежели
бы не было интереса, то зачем бы ему на еврейке жениться? Разве русских
мало? Ошибся, душечка, ошибся... (Живо.) Господи, да и достается же теперь
ей от него! Просто смех один. Придет откуда-нибудь домой и сейчас к ней:
"Твой отец и мать меня надули! Пошла вон из моего дома!" А куда ей идти?
Отец и мать не примут; пошла бы в горничные, да работать не приучена... Уж
он мудрует-мудрует над нею, пока граф не вступится. Не будь графа, давно бы
ее со света сжил...
Авдотья Назаровна. А то, бывает, запрет ее в погреб и - "ешь,
такая-сякая, чеснок"... Ест-ест, покуда из души переть не начнет.

Смех.

Саша. Папа, ведь это ложь!
Лебедев. Ну, так что же? Пусть себе мелют на здоровье... (Кричит.)
Гаврила!..

Гаврила подает ему водку и воду.

Зинаида Савишна. Оттого вот и разорился, бедный. Дела, душечка, совсем
упали... Если бы Боркин не глядел за хозяйством, так ему бы с жидовкой есть
нечего было. (Вздыхает.) А как мы-то, душечка, из-за него пострадали!.. Так
пострадали, что один только бет видит! Верите ли, милая, уж три года, как он
нам девять тысяч должен!
Бабакина (с ужасом). Девять тысяч!..
Зинаида Савишна. Да... это мой милый Пашенька распорядился дать ему. Не
разбирает, кому можно дать, кому нельзя. Про капитал я уже не говорю, - бог
с ним, но лишь бы проценты исправно платил!..
Саша (горячо). Мама, об этом вы говорили уже тысячу раз!
Зинаида Савишна. Тебе-то что? Что ты заступаешься?
Саша (встает). Но как у вас хватает духа говорить все это про человека,
который не сделал

[tieuboingoan]

Иванов (1889)

Книга: Собрание сочинений Антона Павловича Чехова в 12 томах. Том 9.
Год издания: 1963 г.
Издатель: Государственное издательство Х
OCR: Бычков М.Н.



ДРАМА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Иванов Николай Алексеевич, непременный член по крестьянским делам
присутствия.
Анна Петровна, его жена, урожденная Сарра Абрамсон.
Шабельский Матвей Семенович, граф, его дядя по матери.
Лебедев Павел Кириллыч, председатель земской управы.
Зинаида Савишна, его жена.
Саша, дочь Лебедевых, 20 лет.
Львов Евгений Константинович, молодой земский врач.
Бабакина Марфа Егоровна, молодая вдова, помещица, дочь богатого купца.
Косых Дмитрий Никитич, акцизный.
Боркин Михаил Михайлович, дальний родственник Иванова и управляющий его
имением.
Авдотья Назаровна, старуха с неопределенною профессией. Егорушка,
нахлебник Лебедевых.
1-й гость.
2-й гость.
3-й гость.
4-й гость.
Петр, лакей Иванова.
Гаврила, лакей Лебедевых.
Гости обоего пола, лакеи.

Действие происходит в одном из уездов средней полосы России.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

I

Сад в имении Иванова. Слева фасад дома с террасой. Одно окно открыто. Перед
террасой широкая полукруглая площадка, от которой в сад, прямо и вправо,
идут аллеи. На правой стороне садовые диванчики и столики. На одном из
последних горит лампа. Вечереет. При поднятии занавеса слышно, как в доме
разучивают дуэт на рояле и виолончели.
Иванов и Боркин.
Иванов сидит за столом и читает книгу. Боркин в больших сапогах, с ружьем
показывается в глубине сада; он навеселе; увидев Иванова, на цыпочках идет к
нему и, поравнявшись с ним, прицеливается в его лицо.

Иванов (увидев Боркина, вздрагивает и вскакивает). Миша, бог знает
что... вы меня испугали... Я и так расстроен, а вы еще с глупыми шутками...
(Садится.) Испугал и радуется...
Боркин (хохочет). Ну, ну... виноват, виноват. (Садится рядом.) Не буду
больше, не буду... (Снимает фуражку.) Жарко. Верите ли, душа моя, в
какие-нибудь три часа семнадцать верст отмахал... замучился... Пощупайте-ка,
как у меня сердце бьется... Иванов (читая). Хорошо, после.
Боркин. Нет, вы сейчас пощупайте. (Берет его руку и прикладывает к
груди.) Слышите? Ту-ту-ту-ту-ту-ту. Это значит, у меня порок сердца. Каждую
минуту могу скоропостижно умереть. Послушайте, вам будет жаль, если я умру?
Иванов. Я читаю... после...
Боркин. Нет, серьезно, вам будет жаль, если я вдруг умру? Николай
Алексеевич, вам будет жаль, если я умру? Иванов. Не приставайте! Боркип.
Голубчик, скажите: будет жаль? Иванов. Мне жаль, что от вас водкой пахнет.
Это, Миша, противно.
Боркин (смеется). Разве пахнет? Удивительное дело... Впрочем, тут пет
ничего удивительного. В Плесниках я встретил следователя, и мы, признаться,
с ним рюмок по восьми стукнули. В сущности говоря, пить очень вредно.
Послушайте, ведь вредно? А? Вредно?
Иванов. Это наконец невыносимо... Поймите, Миша, что это
издевательство...
Боркин. Ну, ну... виноват, виноват!.. Бог с вами, сидите себе...
(Встает и идет.) Удивительный народ, даже и поговорить нельзя.
(Возвращается.) Ах да! Чуть было не забыл... Пожалуйте восемьдесят два
рубля!..
Иванов. Какие восемьдесят два рубля?
Боркин. Завтра рабочим платить.
Иванов. У меня нет.
Боркин. Покорнейше благодарю! (Дразнит.) У меня нет... Да ведь нужно
платить рабочим? Нужно?
Иванов. Не знаю. У меня сегодня ничего нет. Подождите до первого числа,
когда жалованье получу.
Боркин. Вот и извольте разговаривать с такими субъектами!.. Рабочие
придут за деньгами не первого числа, а завтра утром!..
Иванов. Так что же мне теперь делать? Ну, режьте меня, пилите... И что
у вас за отвратительная манера приставать ко мне именно тогда, когда я
читаю, пишу или...
Боркин. Я вас спрашиваю: рабочим нужно платить или нет? Э, да что с
вами говорить!.. (Машет рукой.) Помещики тоже, черт подери,
землевладельцы... Рациональное хозяйство... Тысяча десятин земли - и ни
гроша в кармане... Винный погреб есть, а штопора нет... Возьму вот и продам
завтра тройку! Да-с!.. Овес на корню продал, а завтра возьму и рожь продам.
(Шагает по сцене.) Вы думаете, я стану церемониться? Да? Ну нет-с, не на
такого напали...

II

Те же, Шабельский (за сценой) и Анна Петровна.

Голос Шабельского за окном: "Играть с вами нет никакой возможности... Слуха
у вас меньше, чем у фаршированной щуки, а туше возмутительное".

Анна Петровна (показывается в открытом окне). Кто здесь сейчас
разговаривал? Это вы, Миша? Что вы так шагаете?
Боркин. С вашим Nicolas-voila еще не так зашагаешь.
Анна Петровна. Послушайте, Миша, прикажите принести на крокет сена.
Боркин (машет рукой). Оставьте вы меня, пожалуйста...
Анна Петровна. Скажите, какой тон... К вам этот тон совсем не идет.
Если хотите, чтобы вас любили женщины, то никогда при них не сердитесь и не
солидничайте... (Мужу.) Николай, давайте на сене кувыркаться!..
Иванов. Тебе, Анюта, вредно стоять у открытого окна. Уйди,
пожалуйста... (Кричит.) Дядя, закрой окно!

Окно закрывается.

Боркин. Ни забывайте еще, что через два дня нужно проценты платить
Лебедеву.
Иванов. Я помню. Сегодня я буду у Лебедева и попрошу его подождать...
(Смотрит на часы.)
Боркин. Вы когда туда поедете?
Иванов. Сейчас.
Боркин (живо). Постойте, постойте!.. ведь сегодня, кажется, день
рождения Шурочки... Те-те-те-те... А я забыл... Вот память, а? (Прыгает.)
Поеду, поеду... (Поет.) Поеду... Пойду выкупаюсь, пожую бумаги, приму три
капли нашатырного спирта и - хоть сначала начинай... Голубчик, Николай
Алексеевич, мамуся моя, ангел души моей, вы все нервничаете, ноете,
постоянно в мерилехлюндии, а ведь мы вместе черт знает каких делов могли бы
наделать! Для вас я на все готов... Хотите, я для вас на Марфуше Бабакиной
женюсь? Половина приданого ваша... То есть не половина, а все берите, все!..
Иванов. Будет вам вздор молоть...
Боркин. Нет, серьезно! Хотите, я на Марфуше женюсь? Приданое пополам...
Впрочем, зачем я это вам говорю? Разве вы поймете? (Дразнит.) "Будет вздор
молоть". Хороший вы человек, умный, но в вас не хватает этой жилки, этого,
понимаете ли, взмаха. Этак бы размахнуться, чтобы чертям тошно стало... Вы
психопат, нюня, а будь вы нормальный человек, то через год имели бы миллион.
Например, будь у меня сейчас две тысячи триста рублей, я бы через две недели
имел двадцать тысяч. Не верите? И это, по-вашему, вздор? Нет, не вздор...
Вот дайте мне две тысячи триста рублей, и я через неделю доставлю вам
двадцать тысяч. На том берегу Овсянов продает полоску земли, как раз против
нас, на две тысячи триста рублей. Если мы купим эту полоску, то оба берега
будут наши. А если оба берега будут наши, то, понимаете ли, мы имеем право
запрудить реку. Ведь так? Мы мельницу будем строить, и, как только мы
объявим, что хотим запруду сделать, так все, которые живут вниз но реке,
поднимут гвалт, а мы сейчас: коммен-зиир {подите-ка сюда (от нем.: kommen
Sie hier.}, - если хотите, чтобы плотины не было, заплатите. Понимаете?
Заревская фабрика даст пять тысяч, Корольков три тысячи, монастырь даст пять
тысяч...
Иванов. Все это, Миша, фокусы... Если не хотите со мною ссориться, то
держите их при себе.
Боркин (садится за стол). Конечно!.. Я так и знал!. И сами ничего не
делаете, и меня связываете...



III

Те же, Шабельский и Львов.

Шабельский (выходя со Львовым из дома). Доктора - те же адвокаты, с тою
только разницей, что адвокаты только грабят, а доктора и грабят и убивают...
Я не говорю о присутствующих. (Садится на диванчик.) Шарлатаны,
эксплуататоры... Может быть, в какой-нибудь Аркадии попадаются исключения из
общего правила, но... я в свою жизнь пролечил тысяч двадцать и не встретил
ни одного доктора, который не казался бы мне патентованным мошенником.
Боркин (Иванову). Да, сами ничего не делаете и меня связываете. Оттого
у нас и денег нет...
Шабельский. Повторяю, я не говорю о присутствующих... Может быть, есть
исключения, хотя, впрочем... (Зевает.)
Иванов (закрывая книгу). Что, доктор, скажете?
Львов (оглядываясь на окно). То же, что и утром говорил: ей немедленно
нужно в Крым ехать. (Ходит по сцене.)
Шабельскшй (прыскает). В Крым!.. Отчего, Миша, мы с тобою не лечим? Это
так просто... Стала перхать или кашлять от скуки какая-нибудь мадам Анго или
Офелия, бери сейчас бумагу и прописывай по правилам науки: сначала молодой
доктор, потом поездка в Крым, в Крыму татарин...
Иванов (графу). Ах, не зуди ты, зуда! (Львову.) Чтобы ехать в Крым,
нужны средства. Допустим, что я найду их, но ведь она решительно
отказывается от этой поездки...
Львов. Да, отказывается.

Пауза.

Боркин. Послушайте, доктор, разве Анна Петровна уж так серьезно больна,
что необходимо в Крым ехать?..
Львов (оглядывается на окно). Да, чахотка...
Боркин. Псс!.. нехорошо... Я сам давно уже по лицу замечал, что она не
протянет долго.
Львов. Но... говорите потише... в доме слышно...

Пауза.

Боркин (вздыхая). Жизнь наша... Жизнь человеческая подобна цветку,
пышно произрастающему в поле: пришел козел, съел и - нет цветка...
Шабельский. Все вздор, вздор и вздор... (Зевает.) Вздор и плутни.

Пауза.

Боркин. А я, господа, тут все учу Николая Алексеевиа деньги наживать.
Сообщил ему одну чудную идею, но мой порох, но обыкновению, упал на влажную
почву. Ему не втолкуешь... Посмотрите, на что он похож: меланхолия, сплин,
тоска, хандра, грусть...
Шабельский (встает и потягивается). Для всех ты, гениальная башка,
изобретаешь и учишь всех, как жить, а меня хоть бы раз поучил... Поучи-ка,
умная голова, укажи выход...
Боркин (встает). Пойду купаться... Прощайте, господа... (Графу.) У вас
двадцать выходов есть... На вашем месте я через неделю имел бы тысяч
двадцать. (Идет.)
Шабельский (идет за ним). Каким это образом? Hy-ка, научи.
Боркин. Тут и учить нечему. Очень просто... (Возвращается.) Николай
Алексеевич, дайте мне рубль!

Иванов молча дает ему деньги.

Merci! (Графу.) У вас еще много козырей на руках.
Шабельский (идя за ним). Ну, какие же?
Боркин. На вашем месте я через неделю имел бы тысяч тридцать, если не
больше. (Уходит с графом.)
Иванов (после паузы). Лишние люди, лишние слова, необходимость отвечать
на глупые вопросы - все это, доктор, утомило меня до болезни. Я стал
раздражителен, вспыльчив, резок, мелочен до того, что не узнаю себя. По
целым дням у меня голова болит, бессонница, шум в ушах... А деваться
положительно некуда... Положительно...
Львов. Мне, Николай Алексеевич, нужно серьезно поговорить с вами.
Иванов. Говорите.
Львов. Я об Анне Петровне. (Садится.) Она не соглашается ехать в Крым,
но с вами она поехала бы.
Иванов (подумав). Чтобы ехать вдвоем, нужны средства. К тому же мне не
дадут продолжительного отпуска. В этом году я уже брал раз отпуск...
Львов. Допустим, что это правда. Теперь далее. Самое главное лекарство
от чахотки - это абсолютный покой, а ваша жена не знает ни минуты покоя. Ее
постоянно волнуют ваши отношения к ней. Простите, я взволнован и буду
говорить прямо. Ваше поведение убивает ее.

Пауза.

Николай Алексеевич, позвольте мне думать о вас лучше!..
Иванов. Все это правда, правда... Вероятно, я страшно виноват, по мысли
мои перепутались, душа скована какой-то ленью, и я не в силах понимать себя.
Не понимаю ни людей, ни себя... (Взглядывает на окно.) Нас могут услышать,
пойдемте пройдемся.

Встают.

Я, милый друг, рассказал бы вам с самого начала, но история длинная и такая
сложная, что до утра не расскажешь.

Идут.

Анюта замечательная, необыкновенная женщина... Ради меня она переменила
веру, бросила отца и мать, ушла от богатства, и если бы я потребовал еще
сотню жертв, она принесла бы их, не моргнув глазом. Ну-с, а я ничем не
замечателен и ничем не жертвовал. Впрочем, это длинная история... Вся суть в
том, милый доктор (мнется), что... короче говоря, женился я по страстной
любви и клялся любить вечно, но... прошло пять лет, она все еще любит меня,
а я... (Разводит руками.) Вы вот говорите мне, что она скоро умрет, а я не
чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление. Если со
стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно; саж же я не понимаю,
что делается с моей душой...

Уходят по аллее.



IV

Шабельский, потом Анна Петровна.

Шабельский (входит и хохочет). Честное слово, это не мошенник, а
мыслитель, виртуоз! Памятник ему нужно поставить. В себе одном совмещает
современный гной во всех видах: и адвоката, и доктора, и кукуевца, и
кассира. (Садится на нижнюю ступень террасы.) И ведь нигде, кажется, курса
не кончил, вот что удивительно... Стало быть, каким был бы гениальным
подлецом, если бы еще усвоил культуру, гуманитарные науки! "Вы, говорит,
через неделю можете иметь двадцать тысяч. У вас, говорит, еще на руках
козырной туз - ваш графский титул. (Хохочет.) За вас любая девица пойдет с
приданым..."

Анна Петровна открывает окно и глядит вниз.

"Хотите, говорит, посватаю за вас Марфушу?" Qui est ce que c'est {Кто это
(фр.).}, Марфуша? Ax, это та, Балабалкина... Бабакалкина... эта, что на
прачку похожа.
Анна Петровна. Это вы, граф?
Шабельский. Что такое?

Анна Петровна смеется.

(Еврейским акцентом.) Зачиво вы смеетесь?
Анна Петровна. Я вспомнила одну вашу фразу. Помните, вы говорили за
обедом? Вор прощеный, лошадь... Как это?
Шабельский. Жид крещеный, вор прощеный, конь леченый - одна цена.
Анна Петровна (смеется). Вы даже простого каламбура не можете сказать
без злости. Злой вы человек. (Серьезно.) Не шутя, граф, вы очень злы. С вами
жить скучно и жутки. Всегда вы брюзжите, ворчите, все у вас подлецы и
негодяи. Скажите мне, граф, откровенно: говорили вы когда-нибудь о ком
хорошо?
Шабельский. Это что за экзамен?
Анна Петровна. Живем мы с вами под одною крышей уже пять лет, и я ни
разу не слыхала, чтобы вы отзывались о людях спокойно, без желчи и без
смеха. Что вам люди сделали худого? И неужели вы думаете, что вы лучше всех?
Шабельский. Вовсе я этого не думаю. Я такой же мерзавец и свинья в
ермолке, как все. Моветон {Человек дурного тона (фр. mauvais ton).} и старый
башмак. Я всегда себя браню. Кто я? Что я? Был богат, свободен, немного
счастлив, а теперь... нахлебник, приживалка, обезличенный шут. Я негодую,
презираю, а мне в ответ смеются; я смеюсь, на меня печально кивают головой и
говорят: спятил старик... А чаще всего меня не слышат и не замечают...
Анна Петровна (покойно). Опять кричит...
Шабельский. Кто кричит?
Анна Петровна. Сова. Каждый вечер кричит.
Шабельский. Пусть кричит. Хуже того, что уже есть, не, может быть.
(Потягивается.) Эх, милейшая Сарра, выиграй я сто или двести тысяч, показал
бы я вам, где раки зимуют!.. Только бы вы меня и видели. Ушел бы я из этой
ямы, от даровых хлебов, и ни ногой бы сюда до самого Страшного суда...
Анна Петровна. А что бы вы сделали, если бы вы выиграли?
Шабельский (подумав). Я прежде всего поехал бы в Москву и цыган
послушал. Потом... потом махнул бы в Париж. Нанял бы себе там квартиру,
ходил бы в русскую церковь.
Анна Петровна. А еще что?
Шабельский. По целым дням сидел бы на жениной могиле и думал. Так бы я
и сидел на могиле, пока не околел. Жена в Париже похоронена...

Пауза.

Анна Петровна. Ужасно скучно. Сыграть нам дуэт еще, что ли?
Шабельский. Хорошо, приготовьте ноты.




V

Шaбельский, Иванов и Львов.

Иванов (показывается на аллее со Львовым). Вы, милый друг, кончили курс
только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право
вам советовать. Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на
синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких
красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и
монотоннее фон, тем лучше. Голубчик, не воюйте вы в одиночку с тысячами, не
сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены... Да храпит вас бог от
всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей...
Запритесь себе в свою раковину и делайте свое маленькое, богом данное
дело... Это теплее, честнее и здоровее. А жизнь, которую я пережил, - как
ока утомительна! Ах, как утомительна!.. Сколько ошибок, несправедливостей,
сколько нелепого... (Увидев графа, раздраженно.) Всегда ты, дядя, перед
глазами вертишься, не даешь поговорить наедине!
Шабельский (плачущим голосом). А, черт меня возьми, нигде приюта нет!
(Вскакивает и идет в дом.)
Иванов (кричит ему вслед). Ну, виноват, виноват! (Львову.) За что я его
обидел? Пет, я решительно развинтился. Надо будет с собою что-нибудь
сделать. Надо...
Львов (волнуясь). Николай Алексеевич, я выслушал вас и... и, простите,
буду говорить прямо, без обиняков. В вашем голосе, в вашей интонации, не
говоря уж о словах, столько бездушного эгоизма, столько холодного
бессердечия... Близкий вам человек погибает оттого, что он вам близок, дни
его сочтены, а вы... вы можете не любить, ходить, давать советы,
рисоваться... Не могу я вам высказать, нет у меня дара слова, но... по вы
мне глубоко несимпатичны!..
Иванов. Может быть, может быть... Вам со стороны виднее. Очень
возможно, что вы меня понимаете... Вероятно, я очень, очень виноват...
(Прислушивается.) Кажется, лошадей подали. Пойду одеваться... (Идет к дому и
останавливается.) Вы, доктор, не любите меня и не скрываете этого. Это
делает честь вашему сердцу... (Уходит в дом.)
Львов (один). Проклятый характер... Опять упустил случай и не поговорил
с ним как следует... Не могу говорить с ним хладнокровно! Едва раскрою рот и
скажу одно слово, как у меня вот тут (показывает на грудь) начинает душить,
переворачиваться, и язык прилипает к горлу. Ненавижу этого Тартюфа,
возвышенного мошенника, всею душой... Вот уезжает... У несчастной жены все
счастье в том, чтобы он был возле нее, она дышит им, умоляет его провести с
нею хоть один вечер, а он... он не может... Ему, видите ли, дома душно и
тесно. Если он хоть один вечер проведет дома, то с тоски пулю себе пустит в
лоб. Бедный... ему нужен простор, чтобы затеять какую-нибудь новую
подлость... О, я знаю, зачем ты каждый вечер ездишь к этим Лебедевым! Знаю!



VI

Львов, Иванов (в шляпе и пальто), Шабельский и Анна Петровна.

Шабельский (выходя с Ивановым и с Анной Петровной из дому). Наконец,
Nicolas, это бесчеловечно!.. Сам уезжаешь каждый вечер, а мы остаемся одни.
От скуки ложимся спать в восемь часов. Это безобразие, а не жизнь! И почему
это тебе можно ездить, а нам нельзя? Почему?
Анна Петровна. Граф, оставьте его! Пусть едет, пусть...
Иванов (жене). Ну, куда ты, больная, поедешь? Ты больна, и тебе нельзя
после заката солнца быть на воздухе... Спроси вот доктора. Ты не дитя,
Анюта, нужно рассуждать... (Графу.) А тебе зачем туда ехать?
Шабельский. Хоть к черту в пекло, хоть к крокодилу в зубы, только чтоб
не здесь оставаться. Мне скучно! Я отупел от скуки! Я надоел всем. Ты
оставляешь меня дома, чтобы ей не было одной скучно, а я ее загрыз, заел!
Анна Петровна. Оставьте его, граф, оставьте! Пусть едет, если ему там
весело.
Иванов. Аня, к чему этот тон? Ты знаешь, я не за весельем туда еду! Мне
нужно поговорить о векселе.
Анна Петровна. Не понимаю, зачем ты оправдываешься? Поезжай! Кто тебя
держит?
Иванов. Господа, не будемте есть друг друга! Неужели это так
необходимо?!
Шабельский (плачущим голосом). Nicolas, голубчик, ну, я прошу тебя,
возьми меня с собою! Я погляжу там мошенников и дураков и, может быть,
развлекусь. Ведь я с самой пасхи нигде не был!
Иванов (раздраженно). Хорошо, поедем! Как вы мне все надоели!
Шабельский. Да? Ну, merci, merci... (Весело берет его под руку и
отводит в сторону.) Твою соломенную шляпу можно надеть?
Иванов. Можно, только поскорей, пожалуйста!

Граф бежит в дом.

Как вы все надоели мне! Впрочем, господи, что я говорю? Аня, я говорю с
тобою невозможным тоном. Никогда этого со мною раньше не было. Ну, прощай,
Аня, я вернусь к часу.
Анна Петровна. Коля, милый мои, останься дома!
Иванов (волнуясь). Голубушка моя, родная моя, несчастная, умоляю тебя,
не мешай мне уезжать по вечерам из дому. Это жестоко, несправедливо с моей
стороны, по позволяй мне делать эту несправедливость! Дома мне мучительно
тяжело! Как только прячется солнце, душу мою начинает давить тоска. Какая
тоска! Не спрашивай, отчего это. Я сам не знаю. Клянусь, не знаю! Здесь
тоска, а поедешь к Лебедевым, там еще хуже; вернешься оттуда, а здесь опять
тоска, и так всю ночь... Просто отчаяние!..
Анна Петровна. Коля... а то остался бы! Будем, как прежде,
разговаривать... Поужинаем вместе, будем читать... Я и брюзга разучили для
тебя много дуэтов... (Обнимает его.) Останься!..

Пауза.

Я тебя не понимаю. Это уж целый год продолжается. Отчего ты изменился?
Иванов. Не знаю, не знаю...
Анна Петровна. А почему ты не хочешь, чтобы я уезжала вместе с тобою по
вечерам?
Иванов. Если тебе нужно, то, пожалуй, скажу. Немножко жестоко это
говорить, по лучше сказать... Когда меня мучает тоска, я... я начинаю тебя
не любить. Я и от тебя бегу в это время. Одним словом, мне нужно уезжать из
дому.
Анна Петровна. Тоска? понимаю, понимаю... Знаешь что, Коля? Ты
попробуй, как прежде, петь, смеяться, сердиться... Останься, будем смеяться,
пить наливку и твою тоску разгоним в одну минуту. Хочешь, я буду петь? Или
пойдем сядем у тебя в кабинете, в потемках, как прежде, и ты мне про свою
тоску расскажешь... У тебя такие страдальческие глаза! Я буду глядеть в них
и плакать, и нам обоим станет легче... (Смеется и плачет.) Или, Коля, как?
Цветы повторяются каждую весну, а радости - нет? Да? Ну, поезжай, поезжай...
Иванов. Ты помолись за меня богу, Аня! (Идет, останавливается и
думает.) Нет, не могу! (Уходит.)
Анна Петровна. Поезжай... (Садится у стола.) Львов (ходит по сцене).
Анна Петровна, возьмите себе за правило: как только бьет шесть часов, вы
должны идти в комнаты и не выходить до самого утра. Вечерняя сырость вредна
вам.
Анна Петровна. Слушаю-с.
Львов. Что "слушаю-с"! Я говорю серьезно.
Анна Петровна. А я не хочу быть серьезною. (Кашляет.)
Львов. Вот видите, - вы уже кашляете...



VII

Львов, Анна Петровна и Шабельский.

Шабельский (в шляпе и пальто выходит из дому). А где Николай? Лошадей
подали? (Быстро идет и целует руку Анис Петровне.) Покойной ночи, прелесть!
(Гримасничает.) Геват! Жвините, пожалуста! (Быстро уходит.)
Львов. Шут!

Пауза; слышны далекие звуки гармоники.

Анна Петровна. Какая скука!.. Вон кучера и кухарки задают себе бал, а
я... я - как брошенная... Евгений Константинович, где вы там шагаете? Идите
сюда, сядьте!..
Львов. Не могу я сидеть.

Пауза.

Анна Петровна. На кухне "чижика" играют. (Поет.) "Чижик, чижик, где ты
был? Под горою водку пил".

Пауза.

Доктор, у вас есть отец и мать?
Львов. Отец умер, а мать есть.
Анна Петровна. Вы скучаете по матери?
Львов. Мне некогда скучать.
Анна Петровна (смеется). Цветы повторяются каждую весну, а радости -
нет. Кто мне сказал эту фразу? Дай бог память... Кажется, сам Николай
сказал. (Прислушивается.) Опять сова кричит!
Львов. Ну и пусть кричит.
Анна Петровна. Я, доктор, начинаю думать, что судьба меня обсчитала.
Множество людей, которые, может быть, и не лучше меня, бывают счастливы и
ничего не платят за свое счастье. Я же за все платила, решительно за все!..
И как дорого! За что брать с меня такие ужасные проценты?.. Душа моя, вы все
осторожны со мною, деликатничаете, боитесь сказать правду, по думаете, я не
знаю, какая у меня болезнь? Отлично знаю. Впрочем, скучно об этом
говорить... (Еврейским акцентом.) Жвините, пожалуста! Вы умеете рассказывать
смешные анекдоты?
Львов. Не умею.
Анна Петровна. А Николай умеет. И начинаю я также удивляться
несправедливости людей: почему на любовь не отвечают любовью и за правду
платят ложью? Скажите: до каких пор будут ненавидеть меня отец и мать? Они
живут за пятьдесят верст отсюда, а я день и ночь, даже во сне, чувствую их
ненависть. А как прикажете понимать тоску Николая? Он говорит, что не любит
меня только по вечерам, когда его гнетет тоска. Это я понимаю и допускаю, но
представьте, что он разлюбил меня совершенно! Конечно, это невозможно, ну -
а вдруг? Нет, нет, об этом и думать даже не надо. (Поет.) "Чижик, чижик, где
ты был?.." (Вздрагивает.) Какие у меня страшные мысли!.. Вы, доктор, не
семейный и не можете понять многого...
Львов. Вы удивляетесь... (Садится рядом.) Нет, я... я удивляюсь,
удивляюсь вам! Ну, объясните, растолкуйте мне, как это вы, умная, честная,
почти святая, позволили так нагло обмануть себя и затащить вас в это совиное
гнездо? Зачем вы здесь? Что общего у вас с этим холодным, бездушным... но
оставим вашего мужа! - что у вас общего с этою пустою, пошлою средой? О
господи боже мой!.. Этот вечно брюзжащий, заржавленный, сумасшедший граф,
этот пройдоха, мошенник из мошенников, Миша со своею гнусною физиономией...
Объясните же мне, к чему вы здесь? Как вы сюда попали?..
Анна Петровна (смеется). Вот точно так же и он когда-то говорил...
Точь-в-точь... Но у него глаза больше, и, бывало, как он начнет говорить о
чем-нибудь горячо, так они как угли... Говорите, говорите!..
Львов (встает и машет рукой). Что мне говорить? Идите в комнаты...
Анна Петровна. Вы говорите, что Николай то да се, пятое, десятое.
Откуда вы его знаете? Разве за полгода можно узнать человека? Это, доктор,
замечательный человек, и я жалею, что вы по знали его года два-три тому
назад. Он теперь хандрит, молчит, ничего не делает, но прежде... Какая
прелесть!.. Я полюбила его с первого взгляда. (Смеется.) Взглянула, а меня
мышеловка - хлоп! Он сказал: пойдем... Я отрезала от себя все, как, знаете,
отрезают гнилые листья ножницами, и пошла...

Пауза.

А теперь не то... Теперь он едет к Лебедевым, чтобы развлечься с другими
женщинами, а я... сижу в саду и слушаю, как сова кричит...

Стук сторожа.

Доктор, а братьев у вас нет?
Львов. Нет.

Анна Петровна рыдает.

Ну, что еще? Что вам?
Анна Петровна (встает). Я не могу, доктор, я поеду туда...
Львов. Куда это?
Анна Петровна. Туда, где он... Я поеду... Прикажите заложить лошадей.
(Бежит в дом.)
Львов. Нет, я решительно отказываюсь лечить при таких условиях! Мало
того, что ни копейки не платят, но еще душу вы ворачивают вверх дном!.. Нет,
я отказываюсь! Довольно!.. (Идет в дом.)

Занавес.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Зал в доме Лебедевых; прямо выход в сад: направо и налево двери. Старинная,
дорогая мебель. Люстра, канделябры и картины - все это в чехлах; Зинаида
Савишна, Косых, Авдотья Назаровна, Егорушка, Гаврила, горничная, старухи
гостьи, барышни и Бабакина.
Зинаида Савишна сидит на диване. По обе стороны ее на креслах старухи
гостьи; на стульях молодежь. В глубине, около выхода в сад, играют в карты;
между играющими: Косых, Авдотья Назаровна и Егорушка. Гаврила стоит у правой
двери; горничная разносит на подносе лакомства. Из сада в правую дверь и
обратно в продолжение всего действия циркулируют гости. Бабакина выходит из
правой двери и направляется к Зинаиде Савишне.

Зинаида Савцшна (радостно). Душечка, Марфа Егоровна...
Бабакина. Здравствуйте, Зинаида Савишна! Честь имею вас поздравить с
новорожденною...

Целуются.

Дай бог, чтоб...
Зинаида Савпшна. Благодарю вас, душечка, я так рада... Ну, как ваше
здоровье?..
Бабакина. Очень вами благодарна. (Садится рядом на диван.)
Здравствуйте, молодые люди!..

Гости встают и кланяются.

1-й гость (смеется). Молодые люди... а вы разве старая?
Бабакина (вздыхая). Где уж нам в молодые лезть...
1-й гость (почтительно смеясь). Помилуйте, что вы... Одно только
звание, что вдова, а вы любой девице можете десять очков вперед дать.

Гаврила подносит Бабакиной чай.

Зинаида Савишна (Гавриле). Что же ты так подаешь? Принес бы
какого-нибудь варенья. Кружовенного, что ли...
Бабакина. Не беспокойтесь, очень вами благодарна.

Пауза.

1-й гость. Вы, Марфа Егоровна, через Мушкино ехали?..
Бабакина. Нет, на Займище. Тут дорога лучше.
1-й гость. Так-с.
Косых. Два пики.
Егорушка. Пас.
Авдотья Назаровна. Пас.
2-й гость. Пас.
Бабакина. Выигрышные билеты, душечка Зинаида Савишна, опять пошли шибко
в гору. Видано ли дело: первый заем стоит уж двести семьдесят, а второй без
малого двести пятьдесят... Никогда этого не было...
Зинаида Савишна (вздыхает). Хорошо, у кого их много...
Бабакина. Не скажите, душечка; хоть они и в большой цене, а держать в
них капитал невыгодно. Одна страховка сживает со света.
Зинаида Савишна. Так-то так, а все-таки, моя милая, надеешься...
(Вздыхает.) Бог милостив...
3-й гость. С моей точки зрения, mesdames, я так рассуждаю, что в
настоящее время иметь капитал очень невыгодно. Процентные бумаги дают весьма
немного дивиденда, а пускать деньги в оборот чрезвычайно опасно. Я так
понимаю, mesdames, что человек, который в настоящее время имеет капитал,
находится более в критическом положении, чем тот, mesdames, который...
Бабакина (вздыхает). Это верно!

1-й гость зевает.

А разве можно при дамах зевать?
1-й гость. Pardon, mesdames {Простите, сударыня (фр.).}, это я
нечаянно.

Зинаида Савишна встает и уходит в правую дверь; продолжительное молчание.

Егорушка. Два бубны.
Авдотья Назаровна. Пас.
2-й гость. Пас.
Косых. Пас.
Бабакина (в сторону). Господи, какая скука, помереть можно!



II

Те же. Зинаида Савишна и Лебедев.

Зинаида Савишна (выходя из правой двери с Лебедевым, тихо). Что уселся
там? Примадонна какая! Сиди с гостями! (Садится на прежнее место.)
Лебедев (зевает). Ох, грехи наши тяжкие! (Увидев Бабанину.) Батюшки,
мармелад сидит! Рахат-лукум!.. (Здоровается.) Как ваше драгоценнейшее?..
Бабакина. Очень вами благодарна.
Лебедев. Ну, слава богу!.. Слава богу! (Садится в кресло) Так, так...
Гаврила!

Гаврила подносит ему рюмку водки и стакан воды; он выпивает водку и запивает
водой.

1-й гость. На доброе здоровье!..
Лебедев. Какое уж тут доброе здоровье!.. Околеванца нет, и на том
спасибо. (Жене.) Зюзюшка, а где же паша новорожденная?
Косых (плаксиво). Скажите мне: ну, за что мы остались без взятки?
(Вскакивает.) Ну, за что мы проиграли, черт меня подери совсем?
Авдотья Назаровна (вскакивает и сердито). А за то, что если ты,
батюшка, не умеешь играть, так не садись. Какое ты имеешь полное право
ходить в чужую масть? Вот и остался у тебя маринованный туз!..

Оба бегут из-за стола вперед.

Косых (плачущим голосом). Позвольте, господа... У меня в бубнах: туз,
король, дама, коронка сам-восемь, туз пик и одна, снимаете ли, одна
маленькая червонка, а она, черт знает, не могла объявить маленький шлем!.. Я
сказал: без козыря...
Авдотья Назаровна (перебивая). Это я сказала: без козыря! Ты сказал:
два без козыря...
Косых. Это возмутительно!.. Позвольте... у вас... у меня... вас...
(Лебедеву.) Да вы посудите, Павел Кириллыч... У меня на бубнах: туз, король,
дама, коронка сам-восемь...
Лебедев (затыкает уши). Отстань, сделай милость... отстань... С
Авдотья Назаровна (кричит). Это я сказала: без козыря!
Косых (свирепо). Будь я подлец и анафема, если я сяду еще когда-нибудь
играть с этою севрюгой! (Быстро уходит в сад.)

2-й гость уходит за ним, за столом остается Егорушка.

Авдотья Назаровна. Уф!.. Даже в жар от него бросио... Севрюга!.. Сам ты
севрюга!..
Бабакина. Да и вы, бабушка, сердитая...
Авдотья Назаровна (увидев Бабакину, всплескивает уками). Ясочка моя,
красавица!.. Она здесь, а я, куриная слеиоа, и не вижу... Голубочка...
(Целует ее в плечо и садится рядом.) Вот радость! Дай же я на тебя погляжу,
лебедь белая! Тьфу, тьфу, тьфу... чтоб не сглазить!..
Лебедев. Ну, распелась... Жениха бы ей лучше подыскала...
Авдотья Назаровна. И найду! В гроб, грешница, не лягу, а ее да Санечку
замуж выдам!.. В гроб не лягу... (Вздох.) Только вот где их найдешь нынче,
женихов-то? Вой они, наши женихи-то, сидят нахохлившись, словно петухи
мокрые!..
3-й гость. Весьма неудачное сравнение. С моей точки зрения, mesdames,
если теперешние молодые люди предпочитают холостую жизнь, то в этом
виноваты, так сказать, социальные условия...
Лебедев. Ну, ну!.. не философствуй!.. не люблю!..



III

Те же и Саша.

Саша (входит и идет к отцу). Такая великолепная погода, а вы сидите
здесь, господа, в духоте.
Зинаида Савишна. Сашенька, разве ты не видишь, что у нас Марфа
Егоровна?
Саша. Виновата. (Идет к Бабакиной и здоровается.)
Бабакина. Загорделась, Санечка, загорделась, хоть бы разок приехала.
(Целуется.) Поздравляю, душечка...
Саша. Благодарю. (Садится рядом с отцом.)
Лебедев. Да, Авдотья Назаровна, трудно теперь с женихами. Не то что
жениха - путевых шаферов достать негде. Нынешняя молодежь, не в обиду будь
сказано, какая-то, господь с нею, кислая, переваренная... Ни поплясать, ни
поговорить, ни выпить толком...
Авдотья Назаровна. Ну, пить-то они все мастера, только дай...
Лебедев. Не велика штука пить, - пить и лошадь умеет... Нет, ты с
толком выпей!.. В наше время, бывало, день-деньской с лекциями бьешься, а
как только настал вечер, идешь прямо куда-нибудь на огонь и до самой зари
волчком вертишься... И пляшешь, и барышень забавляешь, и эта штука. (Щелкает
себя по шее.) Бывало, и брешешь и философствуешь, пока язык не отнимется...
А нынешние... (Машет рукой.) Не понимаю... Ни богу свечка, ни черту кочерга.
Во всем уезде есть только один путевый малый, да и тот женат (вздыхает) и,
кажется, уж беситься стал...
Бабакина. Кто это?
Лебедев. Николаша Иванов.
Бабакина. Да, он хороший мужчина (делает гримасу), только несчастный!..
Зинаида Савишна. Еще бы, душечка, быть ему счастливым! (Вздыхает.) Как
он, бедный, ошибся!.. Женился на своей жидовке и так, бедный, рассчитывал,
что отец и мать за нею золотые горы дадут, а вышло совсем напротив... С того
времени, как она переменила веру, отец и мать знать ее не хотят, прокляли...
Так ни копейки и не получил. Теперь кается, да уж поздно...
Саша. Мама, это неправда.
Бабакина (горячо). Шурочка, как же неправда? Ведь это все знают. Ежели
бы не было интереса, то зачем бы ему на еврейке жениться? Разве русских
мало? Ошибся, душечка, ошибся... (Живо.) Господи, да и достается же теперь
ей от него! Просто смех один. Придет откуда-нибудь домой и сейчас к ней:
"Твой отец и мать меня надули! Пошла вон из моего дома!" А куда ей идти?
Отец и мать не примут; пошла бы в горничные, да работать не приучена... Уж
он мудрует-мудрует над нею, пока граф не вступится. Не будь графа, давно бы
ее со света сжил...
Авдотья Назаровна. А то, бывает, запрет ее в погреб и - "ешь,
такая-сякая, чеснок"... Ест-ест, покуда из души переть не начнет.

Смех.

Саша. Папа, ведь это ложь!
Лебедев. Ну, так что же? Пусть себе мелют на здоровье... (Кричит.)
Гаврила!..

Гаврила подает ему водку и воду.

Зинаида Савишна. Оттого вот и разорился, бедный. Дела, душечка, совсем
упали... Если бы Боркин не глядел за хозяйством, так ему бы с жидовкой есть
нечего было. (Вздыхает.) А как мы-то, душечка, из-за него пострадали!.. Так
пострадали, что один только бет видит! Верите ли, милая, уж три года, как он
нам девять тысяч должен!
Бабакина (с ужасом). Девять тысяч!..
Зинаида Савишна. Да... это мой милый Пашенька распорядился дать ему. Не
разбирает, кому можно дать, кому нельзя. Про капитал я уже не говорю, - бог
с ним, но лишь бы проценты исправно платил!..
Саша (горячо). Мама, об этом вы говорили уже тысячу раз!
Зинаида Савишна. Тебе-то что? Что ты заступаешься?
Саша (встает). Но как у вас хватает духа говорить все это про человека,
который не сделал

[tieuboingoan]

Иванов (1889)

Книга: Собрание сочинений Антона Павловича Чехова в 12 томах. Том 9.
Год издания: 1963 г.
Издатель: Государственное издательство Х
OCR: Бычков М.Н.



ДРАМА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ




[b]ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ



I

Кабинет Иванова. Письменный стол, на котором в беспорядке лежат бумаги,
книги, казенные пакеты, безделушки, револьверы; возле бумаг лампа, графин с
водкой, тарелка с селедкой, куски хлеба и огурцы. На стенах ландкарты,
картины, ружья, пистолеты, серпы, нагайки и проч. - Полдень.
Шабельский, Лебедев, Боркин, Петр.
Шабельский и Лебедев сидят по сторонам письменного стола. Боркин среди сцены
верхом на стуле. Петр стоит у двери.

Лебедев. У Франции политика ясная и определенная... Французы знают,
чего хотят. Им нужно лущить колбасников, и больше ничего, а у Германии,
брат, совсем не та музыка. У Германии, кроме Франции, еще много сучков в
глазу...
Шабельский. Вздор!.. По-моему, немцы трусы и французы трусы...
Показывают только друг другу кукиши в кармане. Поверь, кукишами дело и
ограничится. Драться не будут.
Боркин. А по-моему, зачем драться? К чему все эти вооружения,
конгрессы, расходы? Я что бы сделал? Собрал бы со всего государства собак,
привил бы им пастеровский яд в хорошей дозе и пустил бы в неприятельскую
страну. Все враги перебесились бы у меня через месяц.
Лебедев (смеется). Голова, посмотришь, маленькая, а великих идей в ней
тьма-тьмущая, как рыб в океане.
Шабельский. Виртуоз!
Лебедев. Бог с тобою, смешишь ты, Мишель Мишелич! (Перестав смеяться.)
Что ж, господа, Жомини да Жомини, а об водке ни полслова. Bepetatur!
{Повторим! (лат.)} (Наливает три рюмки.) Будемте здоровы...

Пьют и закусывают.

Селедочка, матушка, всем закускам закуска.
Шабельский. Ну нет, огурец лучше... Ученые с сотворения мира думают и
ничего умнее соленого огурца не придумали... (Петру.) Петр, поди-ка еще
принеси огурцов да вели на кухне изжарить четыре пирожка с луком. Чтоб
горячие были.

Петр уходит.

Лебедев. Водку тоже хорошо икрой закусывать. Только как? С умом надо...
Взять икры паюсной четверку, две луковочки зеленого лучку, прованского
масла, смешать все это и, знаешь, этак... поверх всего лимончиком. Смерть!
От одного аромата угоришь.
Боркин. После водки хорошо тоже закусывать жареными пескарями. Только
их надо уметь жарить. Нужно почистить, потом обвалять в толченых сухарях и
жарить досуха, чтобы на зубах хрустели... хру-хру-хру...
Шабельский. Вчера у Бабакиной была хорошая закуска - белые грибы.
Лебедев. А еще бы...
Шабельский. Только как-то особенно приготовлены. Знаешь, с луком, с
лавровым листом, со всякими специями. Как открыли кастрюлю, а из нее пар,
запах... просто восторг!
Лебедев. А что ж? Bepetatur, господа!

Выпивают.

Будемте здоровы... (Смотрит на часы.) Должно быть, не дождусь я Николаши.
Пора мне ехать. У Бабакиной, ты говоришь, грибы подавали, а у нас еще не
видать грибов. Скажи на милость, за каким это лешим ты зачастил к Марфутке?
Шабельский (кивает на, Боркина). Да вот, женить меня на ней хочет...
Лебедев. Женить? Тебе сколько лет?
Шабельский. Шестьдесят два года.
Лебедев. Самая пора жениться. А Марфутка как раз тебе пара.
Боркин. Тут не в Марфутке дело, а в Марфуткиных стерлингах.
Лебедев. Чего захотел: Марфуткиных стерлингов... А гусиного чаю не
хочешь?
Боркин. А вот как женится человек да набьет себе ампоше {Здесь: карман
(от фр.: empocher - сунуть в карман).}, тогда и увидите гусиный чай.
Облизнетесь...
Шабельский. А ведь он серьезно. Этот гений уверен, что я его послушаюсь
и женюсь...
Боркин. А то как же? А вы разве уже не уверены?
Шабельский. Да ты с ума сошел... Когда я был уверен? Пес...
Боркин. Благодарю вас... Очень вам благодарен! Так это, значит, вы меня
подвести хотите? То женюсь, то не женюсь... сам черт не разберет, а я уж
честное слово дал! Так вы не женитесь?
Шабельский (пожимает плечами). Он серьезно... Удивительный человек!
Боркин (возмущаясь). В таком случае зачем же было баламутить честную
женщину? Она помешалась на графстве, не спит, не ест... Разве этим шутят?
Разве это честно?
Шабельский (щелкает пальцами). А что в самом деле, не устроить ли себе
эту гнусность? А? Назло! Возьму и устрою. Честное слово... Вот будет потеха!

Входит Львов.



II

Лебедев. Эскулапии наше нижайшее... (Подает Львову руку и поет.)
"Доктор, батюшка, спасите, смерти до смерти боюсь..."
Львов. Николай Алексеевич еще не приходил?
Лебедев. Да нет, я сам его жду больше часа.

Львов нетерпеливо шагает по сцене.

Милый, ну, как здоровье Анны Петровны?
Львов. Плохо.
Лебедев (вздох). Можно пойти засвидетельствовать почтение?
Львов. Нет, пожалуйста, не ходите. Она, кажется, спит...

Пауза.

Лебедев. Симпатичная, славная... (Вздыхает.) В Шурочкин день рождения,
когда она у нас в обморок упала, поглядел я на ее лицо и тогда еще понял,
что уж ей, бедной, недолго жить. Не понимаю, отчего с нею тогда дурно
сделалось? Прибегаю, гляжу: она, бледная, на полу лежит, около нее Николаша
на коленях, тоже бледный, Шурочка вся в слезах. Я и Шурочка после этого
случая неделю как шальные ходили.
Шабельский (Львову). Скажите мне, почтеннейший жрец науки, какой ученый
открыл, что при грудных болезнях дамам бывают полезны частые посещения
молодого врача? Это великое открытие! Великое! Куда оно относится: к
аллопатии или гомеопатии?

Львов хочет ответить, но делает презрительное движение и уходит.

Какой уничтожающий взгляд...
Лебедев. А тебя дергает нелегкая за язык! За что ты его обидел?
Шабельский (раздраженно). А зачем он врет? Чахотка, нет надежды,
умрет... Врет он! Я этого терпеть не могу!
Лебедев. Почему же ты думаешь, что он врет?
Шабельский (встает и ходит). Я не могу допустить мысли, чтобы живой
человек вдруг, ни с того ни с сего, умер. Оставим этот разговор!



III

Косых (вбегает, запыхавшись). Дома Николай Алексеевич? Здравствуйте!
(Быстро пожимает всем руки.) Дома?
Боркин. Его нет.
Косых (садится и вскакивает). В таком случае прощайте! (Выпивает рюмку
водки и быстро закусывает.) Поеду дальше... Дела... Замучился... Еле на
ногах стою...
Лебедев. Откуда ветер принес?
Косых. От Барабанова. Всю ночь провинтили и только что кончили...
Проигрался в пух... Этот Барабанов играет как сапожник! (Плачущим голосом.)
Вы послушайте: все время несу я черву... (Обращается к Боркину, который
прыгает от него.) Он ходит бубну, я опять черву, он бубну... Ну, и без
взятки. (Лебедеву.) Играем четыре трефы. У меня туз, дама-шост на руках,
туз, десятка-третей пик...
Лебедев (затыкает уши). Уволь, уволь, ради Христа, уволь! Косых
(графу). Понимаете: туз, дама-шост на трефах, туз, десятка-третей пик...
Шабельский (отстраняет его руками). Уходите, не желаю я слушать!
Косых. И вдруг несчастье: туза пик по первой бьют...
Шабельский (хватает со стола револьвер). Отойдите, стрелять буду!..
Косых (машет рукой). Черт знает... Неужели даже поговорить не с кем?
Живешь, как в Австралии: ни общих интересов, ни солидарности... Каждый живет
врозь... Однако надо ехать... пора. (Хватает фуражку.) Время дорого...
(Подает Лебедеву руку.) Пас!..

Смех. Косых уходит и в дверях сталкивается с Авдотьей Назаровной.



IV

Авдотья Назаровна (вскрикивает). Чтоб тебе пусто было, с ног сшиб!
Все. А-а-а!.. вездесущая!..
Авдотья Назаровна. Вот они где, а я по всему дому ищу. Здравствуйте,
ясные соколы, хлеб да соль... (Здоровается.)
Лебедев. Зачем пришла?
Авдотья Назаровна. За делом, батюшка! (Графу.) Дело, вас касающее, ваше
сиятельство. (Кланяется.) Велели кланяться и о здоровье спросить... И велела
она, куколочка моя, сказать, что ежели вы нынче к вечеру не приедете, то она
глазочки свои проплачет. Так, говорит, милая, отзови его в стороночку и
шепни на ушко по секрету. А зачем по секрету? Тут все люди свои. И такое
дело, не кур крадем, а по закону да по любви, по междоусобному согласию.
Никогда, грешница, не пью, а через такой случай выпью!
Лебедев. И я выпью. (Наливает.) А тебе, старая скворешня, и сносу нет.
Лет тридцать я тебя старухой знаю...
Авдотья Назаровна. И счет годам потеряла... Двух мужей похоронила,
пошла бы еще за третьего, да никто не хочет без приданого брать. Детей душ
восемь было... (Берет рюмку.) Ну, дай бог, дело хорошее мы начали, дай бог
его и кончить! Они будут жить да поживать, а мы глядеть на них да
радоваться. Совет им и любовь... (Пьет.) Строгая водка!
Шабельский (хохоча, Лебедеву). Но что, понимаешь, курьезнее всего, так
это то, что они думают серьезно, будто я... Удивительно! (Встает.) А то в
самом деле, Паша, не устроить ли себе эту гнусность? Назло... Этак, мол, на,
старая собака, ешь! Паша, а?
Лебедев. Пустое ты городишь, граф. Наше, брат, дело с тобою об
околеванце думать, а Марфутки да стерлинги давно мимо проехали... Прошла
наша пора.
Шабельский. Нет, я устрою! Честное слово, устрою!

Входят Иванов и Львов.


V

Львов. Я прошу вас уделить мне только пять минут.
Лебедев. Николаша! (Идет навстречу к Иванову и целует его.) Здравствуй,
дружище... Я тебя уж целый час дожидаюсь.
Авдотья Назаровна (кланяется). Здравствуйте, батюшка!
Иванов (с горечью). Господа, опять в моем кабинете кабак завели!..
Тысячу раз просил я всех и каждого не делать этого... (Подходит к столу.) Ну
вот, бумагу водкой облили... крошки-огурцы... Ведь противно!
Лебедев. Виноват, Николаша, виноват... Прости. Мне с тобою, дружище,
поговорить надо о весьма важном деле...
Боркин. И мне тоже.
Львов. Николай Алексеевич, можно с вами поговорить?
Иванов (указывает на Лебедева). Вот и ему я нужен. Подождите, вы
после... (Лебедеву.) Чего тебе?
Лебедев. Господа, я желаю говорить конфиденциально. Прошу...

Граф уходит с Авдотьей Назаровной, за ними Боркин, потом Львов.

Иванов. Паша, сам ты можешь пить, сколько тебе угодно, это твоя
болезнь, но прошу не спаивать дядю. Раньше он у меня никогда не пил. Ему
вредно.
Лебедев (испуганно). Голубчик, я не знал... Я даже внимания не
обратил...
Иванов. Не дай бог, умрет этот старый ребенок, не вам будет худо, а
мне... Что тебе нужно?..

Пауза.

Лебедев. Видишь ли, любезный друг... Не знаю, как начать, чтобы это
вышло не так бессовестно. Николаша, совестно мне, краснею, язык заплетается,
но, голубчик, войди в мое положение, пойми, что я человек подневольный,
негр, тряпка... Извини ты меня...
Иванов. Что такое?
Лебедев. Жена послала... Сделай милость, будь другом, заплати ты ей
проценты! Веришь ли, загрызла, заездила, замучила! Отвяжись ты от нее, ради
создателя!..
Иванов. Паша, ты знаешь, у меня теперь нет денег.
Лебедев. Знаю, знаю, но что же мне делать? Ждать она не хочет. Если
протестует вексель, то как я и Шурочка будем тебе в глаза глядеть?
Иванов. Мне самому совестно, Паша, рад сквозь землю провалиться, но...
но где взять? Научи: где? Остается одно: ждать осени, когда я хлеб продам.
Лебедев (кричит). Не хочет она ждать!

Пауза.

Иванов. Твое положение неприятное, щекотливое, а мое еще хуже. (Ходит и
думает.) И ничего не придумаешь... Продать нечего...
Лебедев. Съездил бы к Мильбаху, попросил, ведь он тебе шестнадцать
тысяч должен.

Иванов безнадежно машет рукой.

Вот что, Николаша... Я знаю, ты станешь браниться, но... уважь старого
пьяницу! По-дружески... Гляди на меня как на друга... Студенты мы с тобою,
либералы... Общность идей и интересов... В Московском университете оба
учились... Alma mater... {Мать-кормилица... (лат.) - так в старину называли
студенты свой университет.} (Вынимает бумажник.) У меня вот есть заветные,
про них ни одна душа в доме не знает. Возьми взаймы... (Вынимает деньги и
кладет на стол.) Брось самолюбие, а взгляни по-дружески... Я бы от тебя
взял, честное слово...

Пауза.

Вот они на столе: тысяча сто. Ты съезди к ней сегодня и отдай
собственноручно. Нате, мол, Зинаида Савишна, подавитесь! Только смотри и
виду не подавай, что у меня занял, храни тебя бог! А то достанется мне на
орехи от кружовенного варенья! (Всматривается в лицо Иванова.) Ну, ну, не
надо! (Быстро берет со стола деньги и прячет в карман.) Не надо! Я
пошутил... Извини, ради Христа!

Пауза.

Мутит на душе?

Иванов машет рукой.

Да, дела... (Вздыхает.) Настало для тебя время скорби и печали. Человек,
братец ты мой, все равно что самовар. Не все он стоит в холодке на полке,
но, бывает, и угольки в него кладут: пш... пш! Ни к черту это сравнение не
годится, ну, да ведь умнее не придумаешь... (Вздыхает.) Несчастия закаляют
душу. Мне тебя не жалко, Николаша, ты выскочишь из беды, перемелется - мука
будет, но обидно, брат, и досадно мне на людей... Скажи на милость, откуда
эти сплетни берутся! Столько, брат, про тебя по уезду сплетен ходит, что,
того и гляди, к тебе товарищ прокурора приедет... Ты и убийца, и кровопийца,
и грабитель...
Иванов. Это все пустяки, вот у меня голова болит.
Лебедев. Все оттого, что много думаешь.
Иванов. Ничего я не думаю.
Лебедев. А ты, Николаша, начихай на все да поезжай к нам. Шурочка тебя
любит, понимает и ценит. Она, Николаша, честный, хороший человек. Не в мать
и не в отца, а, должно быть, в проезжего молодца... Гляжу, брат, иной раз и
не верю, что у меня, у толстоносого пьяницы, такое сокровище. Поезжай,
потолкуй с нею об умном и - развлечешься. Это верный, искренний человек...

Пауза.

Иванов. Паша, голубчик, оставь меня одного... Лебедев. Понимаю,
понимаю... (Торопливо смотрит на часы.) Я понимаю. (Целует Иванова.) Прощай.
Мне еще на освящение школы ехать. (Идет к двери и останавливается.) Умная...
Вчера стали мы с Шурочкой насчет сплетен говорить. (Смеется.) А она
афоризмом выпалила: "Папочка, светляки, говорит, светят ночью только для
того, чтобы их легче могли увидеть и съесть ночные птицы, а хорошие люди
существуют для того, чтобы было что есть клевете и сплетне". Каково? Гений!
Жорж Занд!..
Иванов. Паша! (Останавливает его.) Что со мною?
Лебедев. Я сам тебя хотел спросить об этом, да, признаться, стеснялся.
Не знаю, брат! С одной стороны, мне казалось, что тебя одолели несчастья
разные, с другой же стороны, знаю, что ты не таковский, чтобы того... Бедой
тебя не победишь. Что-то, Николаша, другое, а что - не понимаю!
Иванов. Я сам не понимаю. Мне кажется, или... впрочем, нет!

Пауза.

Видишь ли, что я хотел сказать. У меня был рабочий Семен, которого ты
помнишь. Раз, во время молотьбы, он захотел похвастать перед девками своею
силой, взвалил себе на спину два мешка ржи и надорвался. Умер скоро. Мне
кажется, что я тоже надорвался. Гимназия, университет, потом хозяйство,
школы, проекты... Веровал я не так, как все, женился не так, как все,
горячился, рисковал, деньги свои, сам знаешь, бросал направо и налево, был
счастлив и страдал, как никто во всем уезде. Все это, Паша, мои мешки.
Взвалил себе на спину ношу, а спина-то и треснула. В двадцать лет мы все уже
герои, за все беремся, все можем, и к тридцати уже утомляемся, никуда не
годимся. Чем, чем ты объяснишь такую утомляемость? Впрочем, быть может, это
не то... Не то, не то!.. Иди, Паша, с богом, я надоел тебе.
Лебедев (живо). Знаешь что? Тебя, брат, среда заела!
Иванов. Глупо, Паша, и старо. Иди!
Лебедев. Действительно, глупо. Теперь и сам вижу, что глупо. Иду,
иду!.. (Уходит.)



VI

Иванов (один). Нехороший, жалкий и ничтожный я человек. Надо быть тоже
жалким, истасканным, испитым, как Паша, чтобы еще любить меня и уважать. Как
я себя презираю, боже мой! Как глубоко ненавижу я свой голос, свои шаги,
свои руки, эту одежду, свои мысли. Ну, не смешно ли, не обидно ли? Еще года
нет, как был здоров и силен, был бодр, неутомим, горяч, работал этими самыми
руками, говорил так, что трогал до слез даже невежд, умел плакать, когда
видел горе, возмущался, когда встречал зло. Я знал, что такое вдохновение,
знал прелесть и поэзию тихих ночей, когда от зари до зари сидишь за рабочим
столом или тешишь свой ум мечтами. Я веровал, в будущее глядел, как в глаза
родной матери... А теперь, о боже мой! утомился, не верю, в безделье провожу
дни и ночи. Не слушаются ни мозг, ни руки, ни ноги. Имение идет прахом, леса
трещат под топором. (Плачет.) Земля моя глядит на меня, как сирота. Ничего я
не жду, ничего не жаль, душа дрожит от страха перед завтрашним днем... А
история с Саррой? Клялся в вечной любви, пророчил счастье, открывал перед ее
глазами будущее, какое ей не снилось даже во сне. Она поверила. Во все пять
лет я видел только, как она угасала под тяжестью своих жертв, как изнемогала
в борьбе с совестью, но, видит бог, ни косого взгляда на меня, ни слова
упрека!.. И что же? Я разлюбил ее... Как? Почему? За что? Не понимаю. Вот
она страдает, дни ее сочтены, а я, как последний трус, бегу от ее бледного
лица, впалой груди, умоляющих глаз... Стыдно, стыдно!

Пауза.

Сашу, девочку, трогают мои несчастия. Она мне, почти старику, объясняется в
любви, а я пьянею, забываю про все на свете, обвороженный, как музыкой, и
кричу: "Новая жизнь! счастье!" А на другой день верю в эту жизнь и в счастье
так же мало, как в домового... Что же со мною? В какую пропасть толкаю я
себя? Откуда во мне эта слабость? Что стало с моими нервами? Стоит только
больной жене уколоть мое самолюбие, или не угодит прислуга, или ружье даст
осечку, как я становлюсь груб, зол и не похож на себя...

Пауза.

Не понимаю, не понимаю, не понимаю! Просто хоть пулю в лоб!..
Львов (входит). Мне нужно с вами объясниться, Николай Алексеевич!
Иванов. Если мы, доктор, будем каждый день объясняться, то на это сил
никаких не хватит.
Львов. Вам угодно меня выслушать?
Иванов. Выслушиваю я вас каждый день и до сих пор никак не могу понять:
что, собственно, вам от меня угодно?
Львов. Говорю я ясно и определенно, и не может меня понять только тот,
у кого нет сердца...
Иванов. Что у меня жена при смерти - я знаю; что я непоправимо виноват
перед нею - я тоже знаю; что вы честный, прямой человек - тоже знаю! Что же
вам нужно еще?
Львов. Меня возмущает человеческая жестокость... Умирает женщина. У нее
есть отец и мать, которых она любит и хотела бы видеть перед смертью; те
знают отлично, что она скоро умрет и что все еще любит их, но, проклятая
жестокость, они точно хотят удивить своим религиозным закалом: все еще
проклинают ее! Вы человек, которому она пожертвовала всем - и родным
гнездом, и покоем совести, вы откровеннейшим образом и с самыми откровенными
целями каждый день катаетесь к этим Лебедевым!
Иванов. Ах, я там уже две недели не был...
Львов (не слушая его). С такими людьми, как вы, надо говорить прямо,
без обиняков, и если вам не угодно слушать меня, то не слушайте! Я привык
называть вещи настоящим их именем... Вам нужна эта смерть для новых
подвигов; пусть так, но неужели вы не могли бы подождать? Если бы вы дали ей
умереть естественным порядком, не долбили бы ее своим откровенным цинизмом,
то неужели бы от вас ушла Лебедева со своим приданым? Не теперь, так через
год, через два, вы, чудный Тартюф, успели бы вскружить голову девочке и
завладеть ее приданым так же, как и теперь... К чему вы торопитесь? Почему
вам нужно, чтобы ваша жена умерла теперь, а не через месяц, через год?
Иванов. Мучение... Доктор, вы слишком плохой врач, если предполагаете,
что человек может сдерживать себя до бесконечности. Мне страшных усилий
стоит не отвечать вам на ваши оскорбления.
Львов. Полноте, кого вы хотите одурачить? Сбросьте маску.
Иванов. Умный человек, подумайте: по-вашему, нет ничего легче, как
понять меня! Да? Я женился на Анне, чтобы получить большое приданое...
Приданого мне не дали, я промахнулся и теперь сживаю ее со света, чтобы
жениться на другой и взять приданое... Да? Как просто и несложно... Человек
такая простая и немудреная машина... Нет, доктор, в каждом из нас слишком
много колес, винтов и клапанов, чтобы мы могли судить друг о друге по
первому впечатлению или по двум-трем внешним признакам. Я не понимаю вас, вы
меня не понимаете, и сами мы себя не понимаем. Можно быть прекрасным врачом
- и в то же время совсем не знать людей. Не будьте же самоуверенны и
согласитесь с этим.
Львов, Да неужели же вы думаете, что вы так непрозрачны и у меня так
мало мозга, что я не могу отличить подлости от честности?
Иванов. Очевидно, мы с вами никогда не споемся... В последний раз я
спрашиваю, и отвечайте, пожалуйста, без предисловий: что, собственно, вам
нужно от меня? Чего вы добиваетесь? (Раздраженно.) И с кем я имею честь
говорить: с моим прокурором или с врачом моей жены?
Львов. Я врач и, как врач, требую, чтобы вы изменили ваше поведение...
Оно убивает Анну Петровну!
Иванов. Но что же мне делать? Что? Если вы меня понимаете лучше, чем я
сам себя понимаю, то говорите определенно: что мне делать?
Львов. По крайней мере, действовать не так откровенно.
Иванов. А, боже мой! Неужели вы себя понимаете? (Пьет воду.) Оставьте
меня. Я тысячу раз виноват, отвечу перед богом, а вас никто не уполномочивал
ежедневно пытать меня...
Львов. А кто вас уполномочивал оскорблять во мне мою правду? Вы
измучили и отравили мою душу. Пока я не попал в этот уезд, я допускал
существование людей глупых, сумасшедших, увлекающихся, но никогда я не
верил, что есть люди преступные осмысленно, сознательно направляющие свою
волю в сторону зла... Я уважал и любил людей, но когда увидел вас...
Иванов. Я уже слышал об этом!
Львов. Слышали? (Увидев входящую Сашу; она в амазонке.) Теперь уж,
надеюсь, мы отлично понимаем друг друга! (Пожимает плечами и уходит.)



VII

Иванов (испуганно). Шура, это ты?
Саша. Да, я. Здравствуй. Не ожидал? Отчего ты так долго не был у нас?
Иванов. Шура, ради бога, это неосторожно! Твой приезд может страшно
подействовать на жену.
Саша. Она меня не увидит. Я прошла черным ходом. Сейчас уеду. Я
беспокоюсь: ты здоров? Отчего не приезжал так долго?
Иванов. Жена и без того уж оскорблена, почти умирает, а ты приезжаешь
сюда. Шура, Шура, это легкомысленно и бесчеловечно!
Саша. Что же мне было делать? Ты две недели не был у нас, не отвечал на
письма. Я измучилась. Мне казалось, что ты тут невыносимо страдаешь, болен,
умер. Ни одной ночи я не спала покойно... Сейчас уеду... По крайней мере,
скажи: ты здоров?
Иванов. Нет, замучил я себя, люди мучают меня без конца... Просто сил
моих нет! А тут еще ты! Как это нездорово, как ненормально! Шура, как я
виноват, как виноват!..
Саша. Как ты любишь говорить страшные и жалкие слова! Виноват ты? Да?
Виноват? Ну, так говори же: в чем?
Иванов. Не знаю, не знаю...
Саша. Это не ответ. Каждый грешник должен знать, в чем он грешен.
Фальшивые бумажки делал, что ли?
Иванов. Неостроумно!
Саша. Виноват, что разлюбил жену? Может быть, но человек не хозяин
своим чувствам, ты не хотел разлюбить. Виноват ты, что она видела, как я
объяснялась тебе в любви? Нет, ты не хотел, чтобы она видела...
Иванов (перебивая). И так далее и так далее... Полюбил, разлюбил, не
хозяин своим чувствам - все это общие места, избитые фразы, которыми не
поможешь...
Саша. Утомительно с тобою говорить. (Смотрит на картину.) Как хорошо
собака нарисована! Это с натуры?
Иванов. С натуры. И весь этот наш роман - общее, избитое место: он пал
духом и утерял почву. Явилась она, бодрая духом, сильная, и подала ему руку
помощи. Это красиво и похоже на правду только в романах, а в жизни...
Саша. И в жизни то же самое.
Иванов. Вижу, тонко ты понимаешь жизнь! Мое нытье внушает тебе
благоговейный страх, ты воображаешь, что обрела во мне второго Гамлета, а
по-моему, эта моя психопатия, со всеми ее аксессуарами, может служить
хорошим материалом только для смеха, и больше ничего! Надо бы хохотать до
упаду над моим кривляньем, а ты - караул! Спасать, совершать подвиг! Ах, как
я зол сегодня на себя! Чувствую, что сегодняшнее мое напряжение разрешится
чем-нибудь... Или я сломаю что-нибудь, или...
Саша. Вот, вот, это именно и нужно. Сломай что-нибудь, разбей или
закричи. Ты на меня сердит, я сделала глупость, что решилась приехать сюда.
Ну, так возмутись, закричи на меня, затопай ногами. Ну? Начинай сердиться...

Пауза.

Ну?
Иванов. Смешная.
Саша. Отлично! Мы, кажется, улыбаемся! Будьте добры, соблаговолите еще
раз улыбнуться!
Иванов (смеется). Я заметил: когда ты начинаешь спасать меня и учить
уму-разуму, то у тебя делается лицо наивное-пренаивное, а зрачки большие,
точно ты на комету смотришь. Постой, у тебя плечо в пыли. (Смахивает с ее
плеча пыль.) Наивный мужчина - это дурак. Вы же, женщины, умудряетесь
наивничать так, что это у вас выходит и мило, и здорово, и тепло, и не так
глупо, как кажется. Только что у вас у всех за манера? Пока мужчина здоров,
силен и весел, вы не обращаете на него никакого внимания, но как только он
покатил вниз по наклонной плоскости и стал Лазаря петь, вы вешаетесь ему на
шею. Разве быть женой сильного и храброго человека хуже, чем быть сиделкой у
какого-нибудь слезоточивого неудачника?
Саша. Хуже!
Иванов. Почему же? (Хохочет.) Не знает об этом Дарвин, а то бы он задал
вам на орехи! Вы портите человеческую породу. По вашей милости на свете
скоро будут рождаться одни только нытики и психопаты.
Саша. Мужчины многого не понимают. Всякой девушке скорее понравится
неудачник, чем счастливец, потому что каждую соблазняет любовь деятельная...
Понимаешь? Деятельная. Мужчины заняты делом, и потому у них любовь на
третьем плане. Поговорить с женой, погулять с нею по саду, приятно провести
время, на со могилке поплакать - вот и все. А у нас любовь - это жизнь. Я
люблю тебя, это значит, что я мечтаю, как я излечу тебя от тоски, как пойду
с тобою на край света... Ты на гору, и я на гору; ты в яму, и я в яму. Для
меня, например, было бы большим счастьем всю ночь бумаги твои переписывать,
или всю ночь сторожить, чтобы тебя не разбудил кто-нибудь, или идти с тобою
пешком верст сто. Помню, года три назад, ты раз, во время молотьбы, пришел к
нам весь в пыли, загорелый, измученный, и попросил пить. Принесла я тебе
стакан, а ты уж лежишь на диване и спишь как убитый. Спал ты у нас полсуток,
а я все время стояла за дверью и сторожила, чтобы кто не вошел. И так мне
было хорошо! Чем больше труда, тем любовь лучше, то есть она, понимаешь ли,
сильней чувствуется.
Иванов. Деятельная любовь... Гм... Порча это, девическая философия,
или, может, так оно и должно быть... (Пожимает плечами.) Черт его знает!
(Весело.) Шура, честное слово, я порядочный человек!.. Ты посуди: я всегда
любил философствовать, но никогда в жизни я не говорил: "Наши женщины
испорчены", или: "Женщина вступила на ложную дорогу". Я был только
благодарен, и больше ничего! Больше ничего! Девочка моя, хорошая, какая ты
забавная! А я-то, какой смешной болван! Православный народ смущаю, по целым
дням Лазаря пою. (Смеется.) Бу-у! бу-у! (Быстро отходит.) Но уходи, Саша! Мы
забылись...
Саша. Да, пора уходить. Прощай! Боюсь, как бы твой честный доктор из
чувства долга не донес Анне Петровне, что я здесь. Слушай меня: ступай
сейчас к жене и сиди, сиди, сиди... Год понадобится сидеть - год сиди.
Десять лет - сиди десять лет. Исполняй свой долг. И горюй, и прощения у нее
проси, и плачь - все это так и надо. А главное, не забывай дела.
Иванов. Опять у меня такое чувство, как будто я мухомору объелся.
Опять!
Саша. Ну, храни тебя создатель! Обо мне можешь совсем не думать! Недели
через две черкнешь строчку - и на том спасибо. А я тебе буду писать...

Боркин выглядывает в дверь.



VIII

Боркин. Николай Алексеевич, можно? (Увидев Сашу.) Виноват, я и не
вижу... (Входит.) Бонжур! (Раскланивается.)
Саша (смущенно). Здравствуйте...
Боркин. Вы пополнели, похорошели.
Саша (Иванову). Так я ухожу, Николай Алексеевич... Я ухожу. (Уходит.)
Боркин. Чудное видение! Шел за прозой, а наткнулся на поэзию... (Поет.)
"Явилась ты, как пташка к свету..."

Иванов взволнованно ходит по сцене.

(Садится.) А в ней, Nicolas, есть что-то такое, этакое, чего нет в других.
Не правда ли? Что-то особенное... фантасмагорическое... (Вздыхает.) В
сущности, самая богатая невеста во всем уезде, но маменька такая редька, что
никто не захочет связываться. После ее смерти все останется Шурочке, а до
смерти даст тысяч десять, плойку и утюг, да еще велит в ножки поклониться.
(Роется в карманах.) Покурить де-лос-махорос. Не хотите ли? (Протягивает
портсигар.) Хорошие... Курить можно.
Иванов (подходит к Боркину, задыхаясь от гнева). Сию же минуту чтоб
ноги вашей не было у меня в доме! Сию же минуту!

Боркин приподнимается и роняет сигару.

Вон сию же минуту!
Боркин. Nicolas, что это значит? За что вы сердитесь?
Иванов. За что? А откуда у вас эти сигары? И вы думаете, что я не знаю,
куда и зачем вы каждый день возите старика?
Боркин (пожимает плечами). Да вам-то что за надобность?
Иванов. Негодяй вы этакий! Ваши подлые проекты, которыми вы сыплете по
всему уезду, сделали меня в глазах людей бесчестным человеком! У нас нет
ничего общего, и я прошу вас сию же минуту оставить мой дом! (Быстро ходит.)
Боркин. Я знаю, все это вы говорите в раздражении, а потому не сержусь
на вас. Оскорбляйте сколько хотите... (Поднимает сигару.) А меланхолию пора
бросать. Вы не гимназист...
Иванов. Я вам что сказал? (Дрожа.) Вы играете мною?

Входит Анна Петровна.



IX

Боркин. Ну вот, Анна Петровна пришла... Я уйду. (Уходит.)

Иванов останавливается возле стола и стоит, поникнув головой.
Анна Петровна (после паузы). Зачем она сейчас сюда приезжала?

Пауза.
Я тебя спрашиваю: зачем она сюда приезжала?
Иванов. Не спрашивай, Анюта.

Пауза.

Я глубоко виноват. Придумывай какое хочешь наказание, я все снесу, но... не
спрашивай... Говорить я не в силах.
Анна Петровна (сердито). Зачем она здесь была?

Пауза.

А, так вот ты какой! Теперь я тебя понимаю. Наконец-то я вижу, что ты за
человек. Бесчестный, низкий... Помнишь, ты пришел и солгал мне, что ты
меня любишь... Я поверила и оставила отца, мать, веру и пошла за тобою... Ты
лгал мне о правде, о добре, о своих честных планах, я верила каждому
слову...
Иванов. Анюта, я никогда не лгал тебе...
Анна Петровна. Жила я с тобою пять лет, томилась и болела, но любила
тебя и не оставляла ни на одну минуту... Ты был моим кумиром... И что же?
Все это время ты обманывал меня самым наглым образом...
Иванов. Анюта, не говори неправды. Я ошибался, да, но не солгал ни разу
в жизни... В этом ты не смеешь попрекнуть меня...
Анна Петровна. Теперь все понятно... Женился ты на мне и думал, что
отец и мать простят меня, дадут мне денег... Ты это думал...
Иванов. О боже мой! Анюта, испытывать так терпение... (Плачет.)
Анна Петровна. Молчи! Когда увидел, что денег нет, повел новую игру...
Теперь я все помню и понимаю. (Плачет.) Ты никогда не любил меня и не был
мне верен... Никогда!..
Иванов. Сарра, это ложь!.. Говори что хочешь, но не оскорбляй меня
ложью...
Анна Петровна. Бесчестный, низкий человек... Ты должен Лебедеву и
теперь, чтобы увильнуть от долга, хочешь вскружить голову его дочери,
обмануть ее так же, как меня. Разве не правда?
Иванов (задыхаясь). Замолчи, ради бога! Я за себя не ручаюсь... Меня
душит гнев, и я... я могу оскорбить тебя...
Анна Петровна. Всегда ты нагло обманывал, и не меня одну... Все
бесчестные поступки сваливал ты на Боркина, но теперь я знаю - чьи они...
Иванов. Сарра, замолчи, уйди, а то у меня с языка сорвется слово! Меня
так и подмывает сказать тебе что-нибудь ужасное, оскорбительное... (Кричит.)
Замолчи, жидовка!..
Анна Петровна. Не замолчу... Слишком долго ты обманывал меня, чтобы я
могла молчать...
Иванов. Так ты не замолчишь? (Борется с собою.) Ради бога...
Анна Петровна. Теперь иди и обманывай Лебедеву...
Иванов. Так знай же, что ты... скоро умрешь... Мне доктор сказал, что
ты скоро умрешь...
Анна Петровна (садится, упавшим голосом). Когда он сказал?

Пауза.

Иванов (хватая себя за голову). Как я виноват! Боже, как я виноват!
(Рыдает.)

Занавес.

Между третьим и четвертым действиями проходит около года.


ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Одна из гостиных в доме Лебедева. Впереди арка, отделяющая гостиную от зала,
направо и налево - двери. Старинная бронза, фамильные портреты. Праздничное
убранство. Пианино, на нем скрипка, возле стоит виолончель. В продолжение
всего действия по залу ходят гости, одетые по-бальному.



I

Львов (входит, смотрит на часы). Пятый час. Должно быть, сейчас
начнется благословение... Благословят и повезут венчать. Вот оно, торжество
добродетели и правды! Сарру не удалось ограбить, замучил ее и в гроб уложил,
теперь нашел другую. Будет и перед этою лицемерить, пока не ограбит ее и,
ограбивши, не уложит туда же, где лежит бедная Сарра. Старая, кулаческая
история...

Пауза.

На седьмом небе от счастья, прекрасно проживет до глубокой старости, а умрет
со спокойною совестью. Нет, я выведу тебя на чистую воду! Когда я сорву с
тебя проклятую маску и когда все узнают, что ты за птица, ты полетишь у меня
с седьмого неба вниз головой в такую яму, из которой не вытащит тебя сама
нечистая сила! Я честный человек, мое дело вступиться и открыть глаза
слепым. Исполню свой долг и завтра же вон из этого проклятого уезда!
(Задумывается.) Но что сделать? Объясняться с Лебедевыми - напрасный труд.
Вызвать на дуэль? Затеять скандал? Боже мой, я волнуюсь, как мальчишка, и
совсем потерял способность соображать. Что делать? Дуэль?



II

Косых (входит, радостно Львову). Вчера объявил маленький шлем на
трефах, а взял большой. Только опять этот Барабанов мне всю музыку испортил!
Играем. Я говорю: без козырей. Он пас. Два трефы. Он пас. Я два бубны... три
трефы... и, представьте, можете себе представить: я объявляю шлем, а он не
показывает туза. Покажи он, мерзавец, туза, я объявил бы большой шлем на
без-козырях...
Львов. Простите, я в карты не играю и потому не сумею разделить вашего
восторга. Скоро благословение?
Косых. Должно, скоро. Зюзюшку в чувство приводят. Белугой ревет,
приданого жалко.
Львов. А не дочери?
Косых. Приданого. Да и обидно. Женится, значит, долга не заплатит.
Зятевы векселя не протестуешь.



III

Бабакина (разодетая, важно проходит через сцену мимо Львова и Косых;
последний прыскает в кулак; она оглядывается). Глупо!

Косых касается пальцем ее талии и хохочет.

Мужик! (Уходит.)
Косых (хохочет). Совсем спятила баба! Пока в сиятельство не лезла -
была баба как баба, а теперь приступу нет. (Дразнит.) Мужик!
Львов (волнуясь). Слушайте, скажите мне искренне: какого вы мнения об
Иванове?
Косых. Ничего не стоит. Играет как сапожник. В прошлом году, в посту,
был такой случай. Садимся мы играть: я, граф, Боркин и он. Я сдаю...
Львов (перебивая). Хороший он человек?
Косых. Он-то? Жох-мужчина! Пройда, сквозь огонь и воду прошел. Он и
граф - пятак пара. Нюхом чуют, где что плохо лежит. На жидовке нарвался,
съел гриб, а теперь к Зюзюшкиным сундукам подбирается. Об заклад бьюсь, будь
я трижды анафема, если через год он Зюзюшку по миру не пустит. Он - Зюзюшку,
а граф - Бабакину. Заберут денежки и будут жить-поживать да добра наживать.
Доктор, что это вы сегодня такой бледный? На вас лица нет.
Львов. Ничего, это так. Вчера лишнее выпил.



IV

Лебедев (входя с Сашей). Здесь поговорим. (Львову и Косых.) Ступайте,
зулусы, в залу к барышням. Нам по секрету поговорить нужно.
Косых (проходя мимо Саши, восторженно щелкает пальцами). Картина!
Козырная дама!
Лебедев. Проходи, пещерный человек, проходи!

Львов и Косых уходят.

Садись, Шурочка, вот так... (Садится и оглядывается.) Слушай внимательно и с
должным благоговением. Дело вот в чем: твоя мать приказала мне передать тебе
следующее... Понимаешь? Я не от себя буду говорить, а мать приказала.
Саша. Папа, покороче!
Лебедев. Тебе в приданое назначается пятнадцать тысяч рублей
серебром... Вот... Смотри, чтоб потом разговоров не было! Постой, молчи! Это
только цветки, а будут еще ягодки. Приданого тебе назначено пятнадца�